– Почему я этого не думал? Потому что ты… ты для меня – герой, папа! Нет, ты и не можешь мне не позволить, потому что… я тебя уважаю, папа!.. За то… за то…
Он не договорил. Это было и не нужно. Это было понятно и без слов…
Но он не мог бы договорить, потому что задрожали губы, мокрыми стали глаза… Он бросился к отцу, обнял его и прильнул к его небритой колючей щеке.
Так, обнявшись и в слезах, застала их обоих вошедшая в то время в кабинет Варя.
Варя испуганно вскрикнула и спросила скороговоркой, без пауз:
– Что такое? О чем вы плачете? Кто убит?
И в то же время тою странной стремительностью мысли, которой обладают почему-то женщины, перескакивая сразу через длинные цепи мужских силлогизмов, поняла, что именно произошло в кабинете.
Между молодыми Зарубиными, сестрою и братом, была, конечно, та большая дружба, которая свойственна членам хороших и ладно сбитых семейств. Но Витя никогда не говорил сестре о том, что хотел бы записаться куда-нибудь добровольцем на бастион.
Он не то чтобы таил это глубоко про себя, нет, он и сам-то пришел к этому решению только там, на батарее Жерве. И Варя не думала раньше о нем как о возможном волонтере. Напротив, она думала, что придется всем им выбраться все-таки куда-нибудь из Севастополя – скорее всего в Николаев, куда выехало много семейств моряков, так как это был портовый город.
Нечего и говорить, что она не слыхала никогда такой догадки о Вите и от матери, и все-таки она поняла мгновенно, что было объяснение между Витей и отцом в таком именно духе: отец задумал уехать из Севастополя и вывезти их всех, для чего и приводит в порядок теперь свои бумаги и разные документы, которые необходимы им будут там, на новом месте, а Витя сказал отцу, что никуда не поедет, что хочет остаться здесь.
И если мокры у них у обоих лица, хотя оба они молчат, то это значило для Вари, что были уже сказаны все слова и что отец не мог не согласиться с Витей: уехать отсюда хотя и нужно, однако не всякому же бросать Севастополь, – это низко; нужно уехать папе, потому что он раненый, в отставке; нужно уехать Оле, потому что она маленькая; нужно уехать маме, потому что как же без нее будут жить папа и Оля? Но Витя и… и она сама…
Витя между тем выпрямился, быстро, стыдливо вытер глаза и щеки; отец обернулся к ней, Варе, качнул засверкавшим сединами подбородком в сторону Вити и пробормотал невнятно;
– Вот… по… полюбуйся-ка… на брат-ца!.. Каков, а?..
– Ты что это такое наделал? – вполне уверенная уже в своей догадке, но по привычке старшей из детей сразу нашедшая в своем голосе строгие нотки, обратилась к брату Варя.
Витя только улыбнулся ей, но ничего не ответил.
– Вот я сейчас позову маму! – угрожающе поглядела на него Варя и быстро вышла, а не больше как через минуту в кабинете появилась Капитолина Петровна, с засученными, как была на кухне, рукавами и с прилипшими кое-где к полным сильным рукам кусками белого теста, а вместе с нею Оля – испуганная, с кошкой в корзиночке.
С виду кошка Оли была самая обыкновенная кошка: пестрая, бело-дымчатая, – но у нее оказались совершенно исключительные способности. Прежде всего она любила есть свежие капустные листья, а это совсем неподходящая еда для кошек, затем она питала своим молоком и воспитала маленького ежонка, найденного Витей летом на Приморском бульваре. Ежонок этот доставлял ей много горьких минут, так как сколько она ни пыталась его облизывать, только колола себе язык, фыркала, вскакивала в страхе и убегала, но возвращалась снова: все-таки материнская нежность побеждала. Ежик вырос, но никуда не уходил, так и остался при доме, жил под крылечком около кухни.
– Это что ты такое накуролесил, что отца до слез довел? – накинулась на Витю мать.
– Ничего я не куролесил, мама, – степенно сказал Витя, пожав плечами.
– Поступил вот… на бастион… на Малахов… к Истомину… – с усилием проговорил капитан, так как на него перевела непонимающие, но возбужденные глаза Капитолина Петровна; Витя же радостно отметил про себя: «поступил», а не «поступает», – значит, кончено решено!
– Куда ты лезешь, дурак сумасшедший! – закричала мать. – Куда полез, ни слова мне не сказавши? Чтобы я тебя хоронила, дурака, потому что ухлопают ведь! Ухлопают!
И она схватила Витю за плечи и дернула его от окна внутрь кабинета, точно вознамерилась сейчас же оттащить его как можно дальше от всех этих Малаховых, Истоминых и бастионов.
– Нельзя было, мама, иначе: все идут, – слегка улыбнулся Витя и этой горячности матери, и ее непривычным для слуха, слишком энергичным словам.
– Ка-ак так все идут?.. Требуют, что ли, всех? – сразу опустила руки мать и снова обернулась к мужу: – Говори! Требуют?
Затаясь, ждал Витя, что скажет отец, но он ничего не сказал. Он только развел, насколько мог, руками и вздернул брови, – жест, который целиком вмещался в слова: «Теперь уж ничего не поделаешь! Придется примириться с этим…»
Однако примиряться мать не хотела.
