– Что?.. Просто надобно отозвать их назад, чтобы не перебили напрасно, – вот и все, что придется сделать.
И Панфилов действительно послал к Бирюлеву вдогонку ординарца унтер-офицера, – правда, не с приказом, а только с разрешением вернуться.
Ординарец добежал запыхавшись. Бирюлев остановил роту. Выслушал посланца адмирала. Понял, что от него теперь зависело, вести ли людей вперед или назад. И стало как-то неловко поворачивать их обратно, командовать «налево кругом». Однако он знал, конечно, и то, что многих из них стережет уже там, впереди, смерть или увечье, поэтому обратился вполголоса к передним:
– Назад или вперед идти, братцы?
– Вперед! – тут же ответил ему Кошка.
– Вот Кошка говорит, что лучше вперед, а вы как?
– Ночью все кошки серые! – отозвался весело Елисеев, а кто-то дальше, из рядов пехоты, подхватил:
– Все мы – кошки!
И потом пошло по рядам, как общий выдох:
– Все – кошки!
– Ну, раз все – кошки, значит, вперед! Так и передай его превосходительству, – обратился Бирюлев к ординарцу.
Как раз в это время и снег пошел гуще, и пальба затихла, только трубили в рожки горнисты в траншеях да кричали часовые.
– Вперед, ма-арш! – скомандовал Бирюлев.
Идти нужно было в сторону – не к англичанам, а к французам, которые гораздо энергичнее англичан придвигались к четвертому бастиону и вели к нему мины с явной целью его взорвать.
Рота Бирюлева шла уверенно и с подъемом, тем более что не было пока в ней никаких потерь, несмотря на пальбу.
Обогнули острый холмик, прозванный Сахарной головою; недалеко уж должны были, по расчетам бывалых в вылазках матросов, начаться французские ложементы на взгорье, однако оттрубили горнисты, откричали часовые – настала какая-то подозрительная насторожившаяся тишина…
Но вот в тишине этой вдруг раздался резкий и громкий окрик:
– Qui vive?[57]
Задние взводы замедлили было шаг, но передние быстро шли вперед за Бирюлевым, подтянулись и задние.
– Qui vive?
Рота шла.
– Qui vive? – встревоженно громко.
– Russes![58] – крикнул Бирюлев, и тут же вслед за этим: – Ура-а!
И кинулись со штыками наперевес на ложементы.
Еnfants perdus, сидевшие в ложементах, успели дать только один залп, торопливый, нестройный, от которого упало только трое охотцев. Их проворно с рук на руки передали в тыл на носилки, присланные Панфиловым с бастиона.
Сквозь крутившийся снег было видно, как зуавы бежали, пригибаясь к земле, в траншеи.
Едва они добежали, оттуда поднялась пальба.
Нельзя было терять ни секунды. Бирюлев только крикнул: «Рабочие, сюда!» – только махнул рукою на ложементы саперному унтер-офицеру, а сам почему-то, непроизвольно стараясь не касаться на бегу земли каблуками, побежал руководить боем дальше, к траншее, куда, опередив его, подбегали уже матросы и солдаты.
Он думал именно этими словами: «руководить боем», – хотя и знал уже по опыту, что, чуть только начнется свалка в траншее, руководить ею никак нельзя.
А свалка в траншее уже началась: одиночные выстрелы, крики на двух языках, хрипы, стоны, лязг железа о железо, треск, гул – и через три-четыре минуты кто из зуавов не успел своевременно выбраться из траншеи и бежать выше, в другую такую же, был заколот.
Но зуавы были ловкие и крепкие люди и яростно защищали свою жизнь и свой окоп. Только трое захвачены были здесь в плен: один раненый офицер и два солдата. Зато одним из первых погиб так жаждавший боевых подвигов юноша с девичьими глазами – прапорщик Семенский. Некрупный телом и тонкий, он был буквально поднят на штыки и брошен на вал окопа. Волынцы вынесли было его на линию отбитых окопов, где старательно и споро перебрасывали с места на место почти белую от известковых камней гулкую землю рабочие, но он недолго лежал тут живым. Рабочие сняли с ложементов и оттащили к сторонке восемнадцать тел заколотых зуавов; девятнадцатым невдалеке от них лег бывший прапорщик Семенский…
Лунный свет ярок только вблизи, вдали же он причудлив. Он способен очеловечить все кусты и все крупные камни кругом, особенно тогда, когда ошеломлен мозг внезапностью чужого нападения и своей оплошностью или неудачей.
Горнисты трубили тревогу, ракеты взвивались и лопались где-то в глубине французских позиций, точно напала на них не одна рота, а по крайней мере дивизия. Конечно, к передовым траншеям теперь спешили уже резервы.
Но пока подтягивались эти резервы, вторая траншея начала такую частую стрельбу, что поручик Токарев обеспокоенно подскочил к Бирюлеву:
– Прикажете унять их, Николай Алексеич? Несем потери!
– Ура-а! – крикнул во весь голос вместо ответа Бирюлев.
И тут же общее дружное «ура!» и такой же страшный для сидящих в окопе стремительный дробный стук бегущих по твердой земле нескольких сотен ног, и казалось, что через минуту-другую все будет кончено здесь, как и в первом окопе, но раздался пушечный выстрел, и картечь повалила сразу человек десять.
