Остановить атаку, впрочем, не мог этот выстрел: слишком яростен был разбег, – и другого выстрела не пришлось уже сделать артиллеристам: их смяли. Но свалка в этой траншее была ожесточеннее, чем в первой. Тут оказалось больше защитников: может быть, успели подойти из других траншей, – однако очистили и эту траншею; человек около двадцати своих раненых отправили отсюда в тыл, к носилкам, а с ними вместе еще двух подбитых французских офицеров и пятерых солдат.
Бирюлев замешкался было при отправке раненых, но Шевченко, все время державшийся вблизи его, дернул его за рукав шинели:
– Ваше благородие, глядите сюда: не обходят ли нас французы?
Бирюлев поглядел вправо – действительно тянулась вниз какая-то плотная масса.
– Барабанщик! Где барабанщик? Бей отбой! – закричал он.
Ударил барабанщик, затрубил горнист… Рота спешно строилась во взводную колонну для отступления, и тут, на ходу, подобрался к Бирюлеву Рыбаков, чтобы сказать:
– Ваше благородие, Кошку ранили, а он сглупа сказываться раненым не хочет…
– Кошка ранен? – Это показалось почти сверхъестественным. – Где же он? Лежит?
– Идет, да ведь и кровь из него хлещет… Кровью изойти может.
– Чем ранен? Пулей?
– Штыком…
А тем временем траншея, только что очищенная, вновь, видимо, наполнилась набежавшими из тыла зуавами, и запели оттуда пули. Но отстреливаться было уже некогда: беспокоило то, что могут напасть на рабочих.
Миновали первую траншею. Стало яснее видно, что французов, затеявших обход, немного – не больше ста человек.
– А ну, братцы, наляжь! – крикнул Бирюлев. – Мы их в плен захватим!
Однако там заиграл трубач, и французы быстро повернули в сторону и исчезли: гнаться за ними совсем не входило в задачу вылазки. Главное было – перестроить ложементы. Работа же эта шла полным ходом.
– Кошка? Где Кошка? – вспомнил Бирюлев.
– Есть, ваше благородие! – отозвался Кошка.
– Ты что, ранен?
– Пустяки – запекается, – недовольно ответил Кошка.
– Куда же ранен?
– Просто сказать, чуть скользнуло вот сюда, в левый бок…
– Перевязаться надо!
– Есть, ваше благородие, перевязаться… Домой придем – перевяжут.
Между тем пули из траншеи, которую только что очистили, сыпались чаще и чаще, и Кузменков сказал Бирюлеву:
– Неймется проклятым! Придется, кажись, пойти шугануть их подальше! Дозвольте, ваше благородие, я со взводом пойду!
– Взвода мало, братец… Идти, так всем.
И в третий раз повел в штыки Бирюлев всю роту.
Однако вторая траншея была занята немногими стрелками: можно было насчитать только человек пятнадцать, вскочивших на насыпь, чтобы встретить наступающих залпом и бежать в третий окоп.
Бирюлев с обнаженной саблей шел впереди роты, и только что повернулся к ней лицом, чтобы, выждав момент, крикнуть «ура!», как Шевченко, не спускавший глаз с тех, на насыпи, вырвался из ряда и метнулся вперед: он заметил, что большая часть ружей французов направлена на его командира. Он только успел выкрикнуть: «Ваше…» – как в одно и то же время раздались и залп зуавов и «ура!» Бирюлева, подхваченное всеми… всеми, кроме Шевченко, который рухнул, пронизанный несколькими пулями…
Обернувшийся Бирюлев споткнулся о ноги убитого и упал на колени. Кругом его бежали в атаку, штыки наперевес, и билось в уши со всех сторон нестройное: «А-а-а…» Бирюлев припоминал этих зуавов на насыпи и то, как метнулся вдруг вперед, крикнув: «Ваше…», этот простодушный богатырь, державшийся с ним всегда, как дядька, и то, как он почувствовал, когда кричал «ура!», несколько тупых ударов в спину от шеи до поясницы и понял, что Шевченко, чуть только увидел опасность, какая ему угрожала, кинулся его спасать своим могучим телом и пули, предназначенные ему, принял своею грудью… И только пройдя насквозь через его грудь, эти пули, уже безвредные, шлепнулись в его спину, как мелкие камешки.
– Шевченко!.. Шевченко! Друг!.. – кричал Бирюлев, тормоша его круглое плечо, но глаза Шевченко уже закатились, тело вздрогнуло в последний раз и легло спокойно.
Заметив, что упал лейтенант, около него остался Болотников. Он тоже видел, что сделал Шевченко, и понял его, как понимал и тоску по нем лейтенанта, но заметил, что рота пронеслась ураганом мимо второй траншеи в третью, и обеспокоился.
– Ваше благородие, а ваше благородие! – взял он за руку Бирюлева. – Теперь уже не вернешь его, воля Божья… А наши уж в третью траншею прочесались, кабы их там не прищучили!
Бирюлев встал. Действительно, свалка гремела уже далеко. Он побежал вперед, как и прежде, на носках, бросая на бегу Болотникову:
– Не забудь, где Шевченко лежит!.. Потом заберем его!..
Смерть Шевченко его ожесточила, и он бежал отомстить за него французам, но пока добежал с зуавами, сидевшими в третьей траншее, все уже было кончено. Оставалось только собирать своих во взводы и подбирать раненых, чтобы идти обратно.
И взводы уже построились, раненых вынесли, когда со стороны траншеи раздалась резкая команда:
– En avant![59].
