Были тут и несколько человек в одинаковых теплых коричневого или синего драпа с черными гусарскими шнурами спереди венгерках, которые принято было носить в юго-западном крае. Эти деляги – спиртом ли они снабжали армию или овсом, крупой, скотом для убоя – держались вместе, жестикулировали крупно, то срыву пригибаясь к столику, то вздергивая плечи и откидываясь, как подстреленные; часто дергали друг друга за рукава и тыкали указательными пальцами себя в грудь, посредине между двумя тугими бумажниками в боковых внутренних карманах; часто и азартно чокались, но пили мало. И споря друг с другом, и дергая друг друга, и тыча себя в грудь, не забывали все же шарить глазами по сторонам, поджидая, должно быть, нужных им человечков.
За буфетной стойкой орудовал дородный, важного вида грек с парализованным, приспущенным веком левого глаза.
– Чего бы мне выпить такого? – стал думать вслух Пирогов, разглядывая батарею бутылок на стойке. – Разве стаканчик киршвассеру?
– Можно! – наигранно-радостно отозвался ему грек, и пахнущая горьким миндалем вишневая наливка забулькала из узкого горлышка бутылки.
И вдруг подобную же бутылку, но более крупную – знакомую по виду бутылку шампанского «Вдова Клико» – Пирогов заметил неожиданно для себя, оглянувшись на какие-то резкие крики в другом конце зала, близко к двери; бутылка эта взвилась высоко в чьей-то руке, державшей ее за горлышко, и из нее тоже лилось, но не в стакан, а на голову и плечи того, кто ее держал в опрокинутом виде. И тут же ей навстречу выскочила кверху другая такая же бутылка, из которой тоже лилось, но менее заметной струей.
Глотая свою пахучую вишневку и наблюдая в то же время за странным взлетом этих бутылок, Пирогов думал сначала, что это нового типа тосты, явно опасные для костюмов пирующих, но скоро понял, что это пьяный скандал в среде молодых офицеров.
Донеслись оттуда исступленные крики:
– Голову размозжу!
– А я тебе!
– Гос-да! Вы пьяны!
– Вызываю!
– Через платок!
– На саблях! На саблях!
К бутылкам в поднятых руках потянулись другие руки. Бутылки исчезли… В густом табачном дыму, слабо различимая в подробностях, ворочалась человеческая каша. Звенели голоса женщин. Поднялся багровым генерал и закричал начальственно:
– Безо-бразие, господа! Уймите буянов!
Кого-то тащили в дверь, которая для этого была открыта настежь, и через нее сюда сверху ворвалось оглушительное:
– Та-ак! Песня казанских студентов! – сказал Пирогов, взял первый попавшийся бутерброд с какою-то тощей рыбкой, расплатился и пошел к выходу.
Закутивший иеромонах гремел неистово:
Старый швейцар в вестибюле суетился, стараясь водворить порядок на своей территории. Крики: «Через платок!.. На саблях!..» – были уже хриплы и слабы, а бас певца лился вниз удушающим потопом:
Пьяный скандал не произвел особого впечатления на Пирогова. Он был доволен только тем, что бутылки шампанского не были пущены в дело и не размозжили ничьего черепа, так как, будь это, ему пришлось бы, конечно, применять тут свои познания и опыт хирурга и задержаться на неопределенное время.
Гораздо больше поражен он был силой голоса певца-монаха, умением петь и светским и даже запрещенным репертуаром. И он, снова усаживаясь в свой тарантас, чтобы ехать теперь прямо к сестрам, которые имели, как он полагал, возможность устроить его на два-три дня в отведенной им квартире, жалел, что не узнал даже имени монаха.
Однако случилось так, что он увидел его самого в неожиданно раскрывшемся окне на втором этаже гостиницы. Сомневаться в том, что это он, было невозможно – такою густейшей октавой он кашлянул, собственноручно открывая окно, такая львиная оказалась у него голова и такие широкие плечи.
С минуту любовался им Пирогов, пока он стоял у окна, и восхищенно сказал, когда он отошел:
– Ого! Да это целый Пересвет-богатырь или Ослябя!..[76].
