– Капитан Ергомышев? – несколько удивился этому вопросу Кирьяков. – Он ведь был очень контужен тогда, при взрыве третьего бастиона… Нет, он жив-то жив, только останется, мне так говорили, полным инвалидом.
– Полным инвалидом, – повторил Хлапонин и подмигнул раза три подряд, так что Елизавета Михайловна поспешила перевести разговор снова на Киев.
Кирьяков пришел вечером, перед заходом солнца, но в Крыму сумерки недолги, и когда они сгустились до того, что Елизавета Михайловна хотела уже зажигать свечу, гость поднялся и начал прощаться.
Конечно, он пожелал Хлапонину скорейшего выздоровления, чтобы снова принять свою батарею и быть ее молодцом-командиром по-прежнему; тот в ответ на это несколько раз поклонился очень серьезно с виду, но совершенно безучастно к его словам по существу.
Хлапонина сочла нужным проводить гостя-генерала через темную прихожую к выходной двери, но там он шепнул ей:
– Я хотел бы сказать вам несколько слов, можно?
И она поняла это так, что эти несколько слов относятся к служебному положению ее мужа, о чем неудобно, быть может, было говорить при нем.
Она накинула на голову теплую шаль и вышла из дома во двор. Кирьяков же, взяв ее под руку, провел ее несколько дальше, на улицу, в этой части города нелюдную, и, воровато оглянувшись по сторонам, вдруг сжал обе ее руки в кистях, говоря с неожиданным для нее волнением:
– Елизавета Михайловна! О вас я думаю все последнее время! Только о вас, больше ни о ком и ни о чем не могу думать, поверьте!
Хлапонина сказала:
– Пустите же все-таки мои руки!
Но он продолжал держать их крепко, говоря при этом если и не совсем уверенно, то, видимо, обдуманно заранее:
– Давайте будем откровенны, будем смотреть на вещи прямо! Дмитрий Дмитрич теперь волею судеб калека! Простите меня за жестокое слово, но что делать – это, к сожалению, правда… Он не поправится, так же как Ергомышев, я думаю, вы уже убедились в этом. Приходится примириться с этим – Божья воля… Но вопрос, который меня очень больно тревожит: что же вам делать дальше?
– Пустите мои руки! Вы мне их давите! – сказала она, еле сдерживаясь.
– Разве давлю? Простите великодушно!
Он разжал свои пальцы, но придержал ее за концы шали, видя, что она хочет уйти.
– Дорогая моя, я не договорил, останьтесь еще на минуту!.. Что вас ожидает дальше? Конечно, мужу дадут пенсию, но, во-первых, когда еще это будет, а во-вторых, что это будет за пенсия! Ведь вы на нее не в состоянии будете прожить! А между тем я хотел бы вам предложить вот что: поедемте вместе в Киев!
– Что-о? – чрезвычайно удивилась она.
– Да, очень просто, все втроем: я, вы, Дмитрий Дмитрич… Может быть, мне даже удастся устроить его у себя адъютантом.
– Адъютантом? – еще более удивилась Елизавета Михайловна. – Это вы говорите о том времени, когда он совершенно поправится? Или я ничего не понимаю!
– Поправится он едва ли, но ведь это не так важно, поверьте: он будет числиться для того, чтобы получать жалованье, а нести службу будут, конечно, другие…
– Это что-то незаконное, что вы говорите…
– Дорогая моя, у меня достаточно будет власти, чтобы это маленькое беззаконие сделать вполне законным. Наконец, ведь есть просто письменные работы, чисто канцелярские, их можете вести даже и вы вместо вашего мужа, а Дмитрий Дмитрич будет их только подписывать.
– То есть, другими словами, вы, кажется, хотите, чтобы я была вашим адъютантом? – отшатнулась она.
– Нет-нет! Это я только к слову! – заторопился он. – Никакой надобности не будет вам заниматься дивизионной письменностью! Это тем более очень скучная материя! Я просто хочу сказать вам: поедемте со мной в Киев, а там я берусь устроить вашу с Дмитрием Дмитриевичем жизнь…
– Каким же все-таки образом устроить?
– Ах, боже мой! Зачем же так много говорить об этом?.. Вы знаете ведь, что я вдовец, одинок, содержание получаю и буду получать большое…
– И поэтому желаете тратить часть его на меня? – перебила она, задыхаясь.
– Почему же часть? – не смутился ее восклицанием Кирьяков. – Вы мне очень дороги, и я для вас ничего не пожалею!
– Как вам не стыдно говорить то, что вы мне говорите! – возмущенно выкрикнула Хлапонина.
Но Кирьяков был не из тех, которые смущаются, что бы им ни говорила женщина.
Он сказал ей:
– Вы меня, кажется, совершенно превратно поняли, Елизавета Михайловна!
– Я не девочка, чтобы вас не понять… Счастливой дороги!
Она повернулась было, чтобы уйти поспешно к себе, но он держал оба конца ее шали.
– Пустите! – крикнула она.
Он оглянулся вправо, влево – никого не было поблизости.
– Странно, – приблизил он к ней лицо. – Почему же вы не хотите, чтобы я вместе с вами заботился о вашем муже? В Киеве университет, там есть профессора медицины… Вот один из них, Гюббенет, приехал в Севастополь. Благодаря моему положению там, в Киеве, весь медицинский факультет был бы к вашим услугам… Ему доставили бы лучший уход… Например, может быть, ему нужны ванны…
Хлапонина с силой потянула к себе концы шали, но он продолжал, как бы не замечая этого:
