– А помните, как мы с вами на Донец с ружьем летом ходили? – спросил после третьего стакана чая Терентий, улыбаясь и почтительно, как полагалось при разговоре с барином, и в то же время несколько снисходительно, как это невольно прорывается у вполне здоровых людей, говорящих с больными.
– На Донец?.. С ружьем? – повторил Дмитрий Дмитриевич, вглядываясь в его бороду.
– Еще тогда чужую лодку у нас мальчишки угнали, а мы за ними по берегу гнались и в топь попали, – старался напомнить Терентий.
Что-то было такое, но смутно, непостижимо, как-то туманно, точно виденное во сне или кто рассказывал во время лагерной попойки, и Дмитрий Дмитриевич оглядывался на жену, привычно ища у нее помощи.
– Как же, на Донец, на охоту пошли мы, на чибисов, а главным делом, конечно, на уток, – продолжал между тем напоминать Терентий, – и так что убить – почесть, что ничего не убили, только утенка одного да чибиса… ну, да еще вы стрижа влет сшибли…
– Стрижа? Стрижа влет – помню! – оживился Дмитрий Дмитриевич. – Разве это тогда стрижа я сбил?
– А как же! Это когда уж оттуда шли… А там мы помучились с чужой лодкой: и бросить ее вам не хотелось, потому что, известно, чужая, хотели ее доставить в целости, и топь своим чередом. В такую топь залезли мы тогда, что конца ей не видно, а что ни шагнем, все по колени, а то и выше. Я говорю вам: «Назад надо!» А вы мне: «Вперед, а то лодку угонят!» Известно, человек вы и тогда военный были, а я за вами следом ныряю в топь, а у самого думка: «Засосет обоих, и квит!»
– Как же вы тогда выбрались? – спросила Елизавета Михайловна.
– Да так что не меньше часу мы все топли, ну кое-как вылезли на сухое… Тут уж мы могли бежать шибчее тех мальчишек, что нашу лодку угнали, забежали им наперед; как прицелились в них: «Стрелять будем, гони сюда лодку!» Ну, те испугались, что и в сам деле их постреляем, скорей к тому берегу пристали – да в лес, а я разделся тогда, переплыл, и стала лодка опять наша, так что могли мы на бережку и вымыться от грязи, и обсушиться, и лодку хозяину предоставить.
Терентий говорил это, обращаясь уже к Елизавете Михайловне, на которую как-то по-детски виновато взглядывал и Дмитрий Дмитриевич.
– А Донец далеко отсюда? – спросила она.
– Верст двадцать будет, смотря как идтить… Ну, мы вышли чем свет и, конечно, к такому времю угодили, когда вся птица от жары в камышах двошит, и только одно бучило слышно, как оно в камышах: бу-бу, бу-бу!
– Бучило? – вдруг очень как-то беспокойно заморгал глазами Дмитрий Дмитриевич.
– Ну да, а то еще зовут – бык водяной, а что это такое, никто в глаза не видал.
– Помню, – сказал, слегка усмехнувшись, Дмитрий Дмитриевич. – Все теперь помню… Это там, где-то… девки нас в хоровод звали, а?
– Истинно! Звали в хоровод! – тряхнул волосами Терентий. – Это когда мы обратно шли вечером через Дворики… А мы еле ноги волочили, идем… Спасибо, какая-сь подвода нас нагнала, мы на нее, в сено, и сразу заснули сном праведным!
Дмитрий Дмитриевич мгновенно вспомнил запах того сена, лет семнадцать-восемнадцать назад, на скрипучем возу, на который он едва вскарабкался не желавшими сгибаться от крайней усталости ногами, и ощутил такое же почти блаженство от одного этого воспоминания теперь, как тогда, когда засыпал, уткнувшись головой в щекочущие сухие былинки.
Но эта прогулка на Донец была только малая часть нахлынувших вместе с бородатым Терентием воспоминаний, и все они были связаны с долгими, до синевы тела и судорог в ногах и руках, купаниями в Лопани, с удочками и ныретами, с гольцами, кусаками и вьюнами в речной тине с таинственною вдоль этой речки рощею, теперь уже вырубленной на дрова, и птичьими гнездами в ней, причем Терешка знал всех птиц и все их повадки, так что перед огромной книгой природы он стоял около кадета Мити Хлапонина как учитель с указкой в руке.
– А помнишь… я тебя французским словам учил? – спросил Дмитрий Дмитриевич.
– Истинно! Это я хорошо помню, что учили, только слова уж те позабыл за мужицкими делами. Ведь я и читать-писать мог, и то уж без последствий осталось, и из памяти вон вышло… По-церковному еще малость читаю, а писать уж совсем отвык – забыл.
– Как на деревню попал? – спросил Дмитрий Дмитриевич с видимым усилием мысли, оцененным Елизаветой Михайловной.
– Это уж барину благодаря, – понизил голос Терентий. – Барин у нас тогда, как здесь поселились, многих из дворни разогнали кого куда: «Мне, – говорят, – не надо!» Ну и меня в том числе тоже. А потом я, конечно, женился, детишки пошли…
– Много? – спросила Елизавета Михайловна.
– Детишек-то? Четверо уж имею, пятый в ожидании.
И, как бы устыдясь такой своей плодовитости перед бездетными господами, добавил, обращаясь к Дмитрию Дмитриевичу:
– Ох, и вспоминают же часто у нас, кто постарше годами, папашу вашего! Вот, говорят, барин был, не нынешнему чета! Потому что этот, он, хотя бы сказать, приходится вам и дядя родной, ну, все-таки змей!.. Извиняйте, если я не так сказал…
Терентий замолчал вдруг сконфуженно, но Хлапонин одобрительно кивнул, и он продолжал вполголоса:
