– Постой-ка, куда ты?.. Успеешь еще… видишь ли, этот Волков докладывал, что государь поручил ему непременно присутствовать при взятии и разрушении Евпатории… При полном разрушении, чтобы было там место пусто… Место пусто! – повторил он с ударением. – А затем… затем еще говорил, что разрешено… если не хватит, если мало будет для этого наличных сил, то чтобы взять восьмую дивизию… когда она подойдет туда… А когда же именно она может подойти туда, восьмая дивизия?
– В начале февраля, пожалуй, она пройдет уже Перекоп, ваша светлость, – мгновенно, как опытный адъютант, подсчитав в уме дни, ответил Панаев.
– Но что же из того, если даже?.. – загримасничал Меншиков. – Допустим, что мы возьмем Евпаторию… с большими очень потерями, разумеется… что из того? Все равно мы не сможем ее удержать… Все равно ее придется очистить… что бы ни думали там, в Петербурге, на этот счет… Двух Севастополей в Крыму мы защищать не можем! Если бы даже этого захотелось союзникам, то для нас… для нас это слишком большая роскошь – два Севастополя!
Барон Карл Егорович Врангель принадлежал к числу генералов скорее мирных, чем воинственных, и об этом знал Меншиков.
В 1831 году он был ранен польской пикой в голову, и между почтенными сединами его сбоку багровел шрам. Ростом он был довольно длинен, но тощ. В движениях стариковская суетливость, в глубоких глазах угодливость к высшему начальству, а оттопыренные, притом острые уши придавали ему вид очень большой настороженности – вечного «начеку». Иным казалось даже, что уши эти имели способность двигаться.
Явившись в Сухую балку на Северной стороне, он был похож на кающегося грешника, удрученного тяжкими прегрешениями. Прегрешения же его действительно были серьезны: он решился просить главнокомандующего не вручать ему начальства над отрядом, предназначенным штурмовать Евпаторию.
– Посудите сами, ваша светлость, – говорил он Меншикову, сидя около его дивана, волнуясь и прикладывая сразу обе руки к сердцу. – Что могу сделать на таком посту ответственном я, кавалерист? Ведь у меня, кроме того, должен вам признаться, почти и опыта боевого нет!.. Нет, решительно нет!.. В Польскую кампанию только участвовал я в трех боях, но ведь я тогда кем же – ротмистром был! А вся остальная моя служба протекала вне боевых действий.
– Разве в Венгерской кампании вы не участвовали? – перебил его Меншиков.
– Только в походах участвовал, ваша светлость! А в делах против неприятеля бывать не пришлось!
– Ну а на Дунае в эту кампанию?
– Так же точно и на Дунае только в походах был, а не в делах… Служба же моя здесь, в Крыму, проходит на ваших глазах.
– Гм… А разве так уж сильно союзники успели укрепить Евпаторию? – сурово с виду спросил Меншиков, вполне довольный в душе таким скромным о себе мнением барона.
– О-о, оч-чень сильно, оч-чень сильно, ваша светлость! – точно для защиты именно от этих укреплений поднял и поставил ребром Врангель сухие ладони на высоте седеньких, котлетками, бак. – Я лично делал рекогносцировки… и неоднократно! И совместно с полковником Батезатулом, а также флигель-адъютантом Волковым.
– О Волкове говорить не будем, а Батезатул как? Такого ли он мнения об этом, как и вы?
– Точно такого же, ваша светлость. Во-первых, ров оч-чень широк и глубок, вал же крут и высоты большой… Во-вторых, много орудий, снятых с кораблей… В-третьих, гарнизон многочисленный…
Беседа Меншикова с Врангелем была довольно продолжительна, так как доставляла удовольствие светлейшему. Выходил от него Врангель грешником прощенным: просьба его была уважена, хотя для видимости Меншиков и предложил ему еще подумать над вопросом штурма.
На самого же главнокомандующего желанный им отказ Врангеля командовать штурмом повлиял до того ободряюще, что он, отпустив барона, встал с дивана и не только прошелся, медленно двигая ногами, по своей хате, но даже рискнул выйти на воздух и поглядеть на бухту, на город кругом.
Снег, выпавший в середине декабря, держался, к общему удивлению, почти до середины января, заставив и французов одеться в полушубки; об этом знал Меншиков из опросов довольно многочисленных перебежчиков, с ужасом говоривших о свирепой русской зиме.
Но теперь тянуло мягким, пропитанным озоном весенним воздухом с юга, от лазоревого моря; явно живительное солнце дрожало яркими блестками всюду на легкой волне Большого рейда, небо раскинулось беспорочно чистое во всю ширь, и потому очень заметны были плывущие в него белые, плотные круглые дымки от пушечных выстрелов над ближайшими бастионами: это был час, когда бастионы обменивались обычными гостинцами с батареями интервентов.
Слабый, еле державшийся на ногах главнокомандующий русской армии в Крыму осторожно втягивал в старые слежавшиеся легкие свежий воздух, не разжимая губ; казачий офицер, дежуривший у ставки, почтительно поддерживал его за острый локоть.
