Может быть, так простоял бы светлейший, вдыхая весенний воздух, и еще несколько минут, но показалась из-за поворота Сухой балки весьма уже знакомая ему и весьма опротивевшая фигура полковника Волкова на знакомой, тоже серой в яблоках лошади из конюшни великих князей, и он поспешно повернулся, недовольно крякнул и, войдя в свою хату, рухнул на диван.
Таким беспомощно утонувшим в очень податливом расшатанном диване застал светлейшего Волков.
Флигель-адъютант навытяжку стоял перед генерал-адъютантом, но вид у него был спокойно-требовательный и неотступный: перед «лицом императора» стояла здесь в тесной хатенке – главной квартире – «воля императора». Осанистый, излишне полный, хотя и молодой, полковник с царским вензелем на погонах почтительно наклонялся почти к самой голове Меншикова, чтобы расслышать его полушепот о том, что Врангель считает выше своих сил и способностей вести свой отряд на штурм, что Евпатория, по его словам, укреплена очень сильно, что на успех дела он не надеется.
– Я участвовал во всех рекогносцировках, которые предпринимал генерал Врангель, ваша светлость, – отвечал тоном рапорта Волков. – Мне известно мнение его, а также и полковника Батезатула… Я лично, конечно, не решаюсь оспаривать их выводов, но, ваша светлость, осмеливаюсь еще раз напомнить, что воля его величества должна быть приведена в исполнение…
– Несомненно, должна, и я отправил генерала Врангеля еще раз, – сделал ударение на этих двух коротеньких словах светлейший, – как следует выяснить обстановку и обдумать план атаки.
Помолчав немного и пожевав губами, он добавил:
– Может быть, когда подойдет восьмая дивизия, то князь Урусов возьмет на себя эту задачу…
– Ваша светлость, в отряде евпаторийском есть генерал, который говорил мне, что он, если бы получил в свое командование отряд, ручается за то, что Евпаторию возьмет, – сказал Волков.
Меншиков поглядел на него изумленно и указал рукою на стул:
– Присядьте, пожалуйста!
Волков поблагодарил, поклонившись, и сел неторопливо.
– О ком это вы говорите? Какой это генерал? – перешел с полушепота на обычную речь Меншиков.
– Это, ваша светлость, начальник штаба Врангеля и командующий всей его артиллерией генерал-лейтенант Хрулев.
– А-а, Хрулев, – слегка усмехнулся Меншиков. – Очень горячая голова у этого Хрулева… Горячая-с, да… Так мне писал о нем и князь Горчаков, который его лучше знает, чем я… А излишняя горячность в боевых действиях может привести к большой неудаче-с… Впрочем, я могу его вызвать сюда, чтобы не только вам, но и мне он… доложил, какими именно средствами располагать он хочет для успеха дела… чтобы мы могли обрадовать государя, а не огорчить… Его величеству достаточно и без того огорчений…
Крупный красивый белый конь с подстриженной гривой и подвязанным коротко хвостом, заляпавший грязью высокие сильные ноги по самое брюхо, довольно фыркал и тряс головою, когда его остановил всадник в кавказской папахе кадушкой и лохматой бурке. Конь видел, что дорога была кончена, дальше скакать некуда, дальше была широкая вода бухты, на ней корабли, а на земле кругом хотя и невзрачные и редкие, но дома, и хозяин его уже готовился спрыгнуть с седла, бросив поводья.
Передав коня своему ординарцу унтер-офицеру и поправив папаху и бурку, приехавший направился к знакомому уж ему домику главнокомандующего, а дежуривший в это время адъютант Стеценко, ставший с Нового года капитан-лейтенантом, заметив его еще издали, доложил Меншикову:
– Генерал-лейтенант Хрулев, ваша светлость!
– А-а… да-а… Ну, что же, проси его, – вяло отозвался светлейший.
Только что сделавший в седле по очень тяжелой вязкой дороге неблизкий путь в несколько десятков верст, вошедший Хрулев представлял собою разительный контраст с расслабленным вождем всех оборонных русских сил в Крыму.
У него было обветренное, пышущее, раскаленно-кирпично– красное круглое лицо, тугие черные, прочно и лихо подкрученные усы, яркие глаза несколько навыкат; черные, с легкой проседью у висков, густые волосы были низко подстрижены. И хотя ему было уже под пятьдесят, он казался сорокалетним, то есть молодым еще, боевым генералом.
Именно боевым – такая, на всякий посторонний взгляд, стремительность клокотала в нем, хотя он и стоял по-фронтовому, по форме рапортуя, что «по вызову прибыл».
Подобная клокочущая в подчиненных, как вода на крутой стремнине, готовность по первому приказу броситься хоть на рога к черту всегда восхищает начальников, но Меншиков, предложив сесть Хрулеву, разглядывал его прищуренными и холодными глазами.
Он как будто сознательно решил даже на время забыть об Евпатории. Он спросил, медленно двигая губами:
– Я хотел бы знать, каковы результаты… ваших работ в комиссии?
