Но Стеценко слышал и доводы Меншикова против минных заграждений, и в этих доводах была большая доля правды.
Мины для заграждений были двух видов: донные, рассчитанные на то, что их заденут днища неприятельских кораблей и они взорвутся тогда, и мины. соединенные гальваническими проводами с береговыми фортами: взрыв этих мин всецело зависел от бдительности моряков.
Меншиков признавал мины того и другого вида никуда не годными по их качествам, на бдительность моряков не надеялся, говорил, что донные мины будет или срывать штормом, или засасывать илом, и в первом случае они будут опасны для своих судов, во втором – безопасны для судов противника, парусный же флот все равно устарел с появлением парового и винтового и особенной ценности не представляет.
Как ни жаль было моряку Стеценко свой Черноморский флот, но он готов был в спорном вопросе стать на сторону Меншикова, а не великих князей, однако решение затопить суда не приводилось в исполнение несколько дней благодаря противодействию царских сыновей. Категорический приказ о затоплении был отдан светлейшим только 12 февраля, после получения известия об отражении атаки союзников на Селенгинский редут. Приказ этот отвозил Остен-Сакену и Нахимову Стеценко, и 12-го вечером были затоплены «Ростислав», когда-то спасенный от этой злой участи Корниловым, «Святослав», «Двенадцать апостолов» и другие, а 13-го утром сторожевой пароход англичан «Мегера» мог уже любоваться верхушками мачт, подымавшимися из воды как барьер для союзной эскадры.
Конечно, гибель родных судов от собственных рук и в этот раз была не менее тяжелой картиной для моряков, чем потопление первых семи судов за пять месяцев до этого, в начале осады. И Стеценко был грустно настроен утром 13 февраля, когда случайно встретил, будучи в городе, Дебу.
– Очень рад вас видеть, Ипполит Матвеевич, живым и здоровым! – вполне искренне, хотя и обычной фразой обратился к нему Стеценко. – Когда же вас произведут, наконец? Я заждался.
– Чем попусту ждать, сделали бы представление, – отшутился Дебу. – Вот и Бородатов тоже ждал производства на Новый год – ничего не вышло.
– А между тем представления посланы были в Петербург и о нем и о вас тоже. Не понимаю, почему им не дали ходу… А может быть, просто завалялись где-нибудь.
– Будем надеяться. «Надежды юношей питают», – сказал какой-то поэт…
– Улыбнувшись было, Дебу тут же погасил улыбку. – А вы помните Варю Зарубину?
– Ну вот, как же не помнить? А что с ней?
– Заболела, бедняжка, тифом на первом перевязочном.
– Тифом на первом перевязочном? – повторил Стеценко. – Как же она туда попала, не пойму?
– Она там была сестрой милосердия, и вот… Теперь опасно больна. Конечно, организм молодой, должен вынести, а? – спросил Дебу, глядя на Стеценко так, как будто тот, адъютант главнокомандующего, повелевает тифом.
– Я полагал, что Зарубины уехали уж давно куда-нибудь, – сказал Стеценко.
– Еще до начала осады я им это советовал – не вняли доброму совету. Что делать: большая оказалась привязанность к месту… Витя поступил волонтером на Малахов и тоже был ранен, но скоро поправился, теперь опять там… Только одна маленькая Оля при родителях.
– Значит, Виктор Зарубин у адмирала Истомина? Вот как! Ну что же, он молодчина. Был один из лучших у меня юнкеров в роте, – одобрительно улыбнулся Стеценко. – Ничего, что молод, – таким только и воевать. А что Варя – с такими всегда огненными щеками – сестрой милосердия стала, для меня новость… Тиф она перенесет, я думаю, ничего. Были, правда, случаи в Симферополе – схоронили там трех или четырех сестер, но те ведь все были уже почтенных для женщины лет.
– Да-да, я тоже уверен, что Варя поправится, – оживился при последних словах Стеценко Дебу. – А то это было бы уже совсем вопиющим абсурдом!
– Э-э, батенька, вопиющих абсурдов кругом нас с вами сколько угодно… Ну, желаю вам здравствовать! Производства все-таки ждите – представление сделано.
И Стеценко, который был верхом, перегнувшись с седла, протянул Дебу руку, прощаясь.
Дебу, конечно, и без Стеценко знал о вопиющих абсурдах кругом. Один из таких, притом достаточно вопиющий, случился совсем недавно.
