– Ничего, брат, ты себя не вини! – утешал его Хлапонин. – А что дядя мой ирод, это ведь верно, это я и до тебя знал… И, пожалуй, оно, брат, лучше вышло, что мы уезжаем.
– Ну где же лучше, когда вам мученье!
– Ничего, я уж окреп… А вот что касается тебя, брат, то мне кажется, раз я уезжаю, то и у него нет теперь причины в ополченцы тебя сдавать.
– Как это? – не понял Терентий.
– Да ведь он вообразил что? Будто ты мне помогаешь мою часть имения у него отнять!
– Митрий Митрич! – торжественно отозвался на это Терентий. – Все бы решительно как есть, что бы вы мне ни приказали, – сделал! – И глаза его блеснули так, что Хлапонину стало несколько жутко. – Ведь это же всем известно округ – обобрал вас ирод! А может, вы по этому делу в губернию едете?
Они говорили, отъединившись от других, но при последнем вопросе Терентий все-таки понизил голос почти до шепота и огляделся.
– Нет-нет! Это дело вести – большие деньги нужно иметь, а у меня их нет, – ответил поспешно Хлапонин. – Да я и не умею быть помещиком… Это подлое дело… А тебя он оставит, я думаю.
– У него все суды закуплены, правда, – согласился тут же Терентий и добавил: – Не-ет, он меня не оставит – сдаст! Я ему как все равно рвотный порошок. Сколько уж разов это было: он назначит кого пороть, а я вступаюсь. Я Фролу-кучеру говорю: «Смо-отри! Ты силу при себе имеешь, ну и я тебе не горшок сметаны: мною не наешься, а скорее подавишься!..» Рассудите сами, Митрий Митрич, кто же бы нас сек, если бы не из нашего же звания находились такие анафемы?.. Ну, Фрол, конечно, барину жалуется, а барин мне: «Желаешь, чтоб я тебя самого приказал разложить?» Я смеюся: «Кто же найдется такой, меня чтоб разложить мог?» – «Приставу, – говорит, – передам тебя с рук на руки – вот что я сделаю!» Я опять же вроде как смеюсь: «Какая же вам от этого польза произойти может, барин? То я вам когда зайчишек притащу – ваш подарочек берегу: ружье двустволку, Митрий Митрич! – то уточек или там вальшняков весной-осенью, – все-таки вам забава…» – «Дичь, – говорит, я уважаю, она мне вроде кровь полирует – дичь приноси… А только подумай, чья же может быть на моей земле дичь эта? Зайцы если – мои они зайцы; утки если – на моей воде; ты тоже являешься мой верноподданный… А если ты признаешь себя таким здоровым, что поздоровее Фрола будешь, и орудуй розгами вместе с Фролом». – «Нет, – говорю, – барин! Чтобы я к вам вроде в палачи какие шел, об этом вы забудьте и думать!» – «Ну, тогда пошел к черту!» Он кричит это, а я ему вполне тихо: «К черту, говорю, мне дорога неизвестная, а домой к себе это я пойду…» Ну и так, кроме наказаниев, чуть какой есть прижим мужикам нашим от барина, они сейчас ко мне: «Иди, Терентий, поговори – ты смелость в себе имеешь…» Я, конечно, иду вроде как от всего мира… Вот через что я у него, у барина, смутьян стал… Не-ет, он меня не помилует – сдаст… Ну, ничего! Мне тоска была ночью за вас, Митрий Митрич: Арсентий сказывал, какой у вас разговор из-за меня произошел.
– Обо мне не тоскуй, чудак ты! – похлопал его по плечу Хлапонин. – Я даже доволен, что от него уезжаю.
Терентий очень пристально глядел в его глаза и повеселел, заметив, что «дружок» его действительно, кажется, доволен. В это время подошла Елизавета Михайловна и сказала:
– Ну, Митя, все готово в избе, – завтракать приглашают.
– Милости просим, барин, чем Бог послал! – подошла и жена Терентия и поклонилась в пояс.
За завтраком долго не сидели, хотя жена Терентия не поскупилась для этого на свой бабий труд ночью. Торопила Елизавета Михайловна, которой хотелось поскорее покинуть Хлапонинку. Перед тем как сесть в сани, поцеловались Митрий Митрич с Терентием, Елизавета Михайловна с его женою; наконец, устроились на соломе, покрытой дерюгой; Арсентий в ногах на чемоданах.
Между тем собралась, конечно, толпа любопытных. Всем хотелось узнать, почему это от их барина уезжает родной племянник, раненный в Севастополе офицер, не на лошадях из барской конюшни; все жались поближе к саням, желали счастливой дороги, глядели во все глаза…
Наконец, дернули застоявшиеся «котята», и пошли прыгать полозьями без подрезов по ухабам и раскатам…
Через несколько дней после отъезда Хлапониных, именно в последнее число января, манифест о наборе ополчения с шести центральных губерний – между ними и с Курской – дошел до Хлапонинки, и Терентий узнал в конторе окончательное решение о себе и Тимофее с килой: оба сдавались в ополченцы.
– Ну что же, Тимоша, милый, – обратился, поблескивая глазами, Терентий к своему товарищу. – Мы с тобою хотя и не молодых годов считаемся, все-таки вроде как некрута сделались… Выходит, что погулять перед отправочкой надо!
Тимофей втайне надеялся, что его из-за шишки все-таки забракуют. А чтобы показать ее там, в городе, в комиссии, во всей возможной красе, он старался разминать ее до боли и прикладывал к ней на ночь теплую суконку, чтобы ее распарить и довести до вполне внушительных размеров. От гульбы же он, конечно, не отказался, тем более что как раз в это время подошла и масленица.
И гульба началась.
