Дмитрий Дмитриевич переглянулся в это время с женой, и та сделала ему едва заметный знак ресницами, означавший: «Держись спокойней! Не выходи из себя!»
– И вот, наконец, приехали вы, – продолжал Василий Матвеевич, – и я с первого же дня понял, что… обманут!
– Как так обмануты? – строго спросила Елизавета Михайловна.
– Ах, в самом лучшем смысле, дорогая! – тут же ответил Василий Матвеевич, впрочем, не улыбнувшись при этом. – В отношении Мити оказалось, что вы… несколько преувеличили. Во-первых, не рана – это с одной стороны, не рана, а только контузия, во-вторых, с другой стороны, ничего и тяжелого не было.
– Было!
– Может быть, но крымская медицина постаралась, и мы-то уж этого не увидели… Не сомневаюсь, я не сомневаюсь, Елизавета Михайловна, что вы были сами введены в заблуждение, а меня ввели в оное заодно с собой. Но если бы даже было и иначе…
– Как же именно иначе?
– Предположим только! Сделаем предположение, что тут именно вы и проявили свою дальнозоркость… или это, кажется, называется дальновидность, но не один ли это русский язык?.. Итак, предположим, что вы имели в виду, собрав обо мне сведения стороною, следующую картину. Живет, мол, одинокий, как палец отрезанный, так называемый Василий Матвеич Хлапонин, дядя вашего мужа. Когда-то случилось так, что к нему, на вполне законном, разумеется, основании, перешла часть имения – Хлапонинки, принадлежавшая вашему свекру, как мы бы теперь говорили, если бы был он жив, а моему брату…
Сказав это, Василий Матвеевич допил второй стакан и вытер усы салфеткой; он как будто ждал, не раздадутся ли возражения, но ничего не раздалось. Оба слушателя смотрели на него в высшей степени внимательно, и только. Ему оставалось продолжать, что он и сделал.
– Сидит он, то есть я, как старый сыч или хрыч – так могли вы думать, – и неужели же так-таки никаких родственных чувств у него не шевельнется и он не скажет нам: «Вот она – Хлапонинка, родовая вотчина наша! Не расточил, а даже кое-что присовокупил к ней, кое-где округлил, что у нее запало, привел в откормленный вид… Поселяйтесь навсегда тут, дети мои, плодитесь и размножайтесь, населяйте землю сию и господствуйте над нею!»
Дмитрий Дмитриевич кашлянул и так поглядел на своего дядю, что Елизавета Михайловна вынуждена была снова остановить его, теперь уже не только движением ресниц, но и бровей. Он взял в обе руки вилку и нервно начал играть ею, а дядя продолжал, как бы не замечая:
– Таково могло быть одно предположение, однако человек всегда, когда идет на то или иное дело, выдвигает по крайней мере еще и другое и третье… Другое же ваше предположение было такое, друзья мои!.. – Тут голос его зазвучал зловеще. – Допустим, что не расчувствуется хрыч или сыч и ничего такого сентиментального не скажет, тогда-а… тогда мы начнем действовать иначе! Тогда мы подберем себе всяких этаких свидетелей и очевидцев и начнем-ка мы дело в суде… благо есть у нас на примете Терешка…
– Ну, ты как хочешь, а я больше не желаю слушать подобное! – крикнул жене Дмитрий Дмитриевич и, бросив вилку, поднялся.
Привыкшая следить за каждым его движением, Елизавета Михайловна заметила, что поднялся он так, как мог подниматься только до своей контузии: быстро, молодо, – а вилку перед этим отшвырнул левой рукой, а не правой, тою самой левой рукой, которая как бы навсегда отвыкла от всяких вообще жестов, не только от сильных.
И в голосе ее было, пожалуй, больше радости за своего Митю, чем презрения к его дяде, когда она, поднявшись тоже, сказала ему сдержанно:
– Низкий и жалкий вы человек!
– А-а! Вот уж вы на каком наречии заговорили! – отозвался Василий Матвеевич, как будто даже довольный тем, что довел ее до такого наречия.
– Как это могли вы вообразить, что нам нужно имение? – изумленно продолжала она.
– О-о! Скажите, пожалуйста! Не нужно? – так и подскочил он, шутовски перекрутившись на одном правом каблуке.
– Пойдем, Лиза! – сказал Дмитрий Дмитриевич.
– Батарейным командиром быть, это, конечно, стоит моего имения, – ядовито заметил Василий Матвеевич. – Но если вы не хотите имения, то, может быть, вы не откажетесь от лошадей моих ехать на станцию?
– Нет, откажемся! – крикнул Дмитрий Дмитриевич. – Мы возьмем лошадей у кого-нибудь на деревне, но на твоих больше уж не поедем!
– Так вот что я от тебя услышал за мою хлеб-соль вместо благодарности? – притворно горестно покачал головой Василий Матвеевич. – Хорош племянничек!
– Дядюшка, дядюшка хорош! – крикнул Дмитрий Дмитриевич и, обняв Елизавету Михайловну за плечи левой рукой, сказал ей: – Пойдем-ка, Лизанька, собираться ехать в Москву! И подсчитай, сколько мы с тобой могли ему стоить – из Москвы вышлем!
