Когда перед ним возник такой же усталый, с почерневшим и мокрым лицом другой юнкер из одного с ним блиндажа – Сикорский (третий, Чекеруль-Куш, умер от раны в голову), он только уставился в него вопросительными глазами, но опросить что-либо не хватило силы. Сикорский же обратился к нему сам, едва шевеля языком:
– Есть хочу… Сухаря нету?
Витя вспомнил, что утром положил на всякий случай несколько штук в карман шинели. Это было при Сикорском, и вот Сикорский-то не забыл про это, а он забыл и не дотронулся до них целый день.
– Размокли, досада! – сказал он, вынимая из кармана бурое тесто.
– Э, черт… Ну, все равно дай.
Сикорский начал жевать то, что получилось из сухарей в кармане Вити.
– Ты откуда сейчас? – спросил Витя.
– С Камчатки…
– Что там?
– Все разнесли! Пропала Камчатка!..
– Как пропала? Взяли! – встряхнулся вдруг Витя.
– Не взяли… Ночью, должно быть, возьмут… Там и брать-то нечего… Вала уж нет, амбразуры все засыпало, – ни одно орудие стрелять не может. Камчатке конец!
Сикорокий был годом старше Вити, повыше ростом, потоньше лицом и фигурой, карие глаза, по-женски округлый подбородок, несколько длинноватый прямой нос. Говорил, растягивая слова, но это от усталости. Вид имел безнадежный.
– Как это «Камчатке конец»? – совершенно ожил Витя, точно его подбросило. – У нас все разбито, а у них, ты думаешь, нет? Мы что же, в белый свет стреляли, как в копеечку?
– И на Волынском редуте не лучше, чем на Камчатке, и на Селенгинском тоже, – вместо ответа сказал Сикорский, дожевывая сухарное тесто, а дожевав, спросил:
– Еще нету? Поищи-ка, брат: есть хочу, как стая собак!
– На-ша-а, береги-ись! – надсадно-хрипло прокричал вдруг недалеко от них сигнальщик-матрос, и оба юнкера ничком упали на землю, потому что оба, не взглянув даже кверху, почувствовали бомбу у себя над головами.
Бомба упала шагах в пяти, и, ожидая ее взрыва, Витя однообразно молил: «Не надо меня, Господи!.. Не надо меня, Господи!..» Бог представлялся ему теперь чудовищно огромным стариком, у которого глаза с тарелку. Этими глазами он смотрит на него, Витю, лежащего лицом в землю, и на бомбу, рассчитывая, как разбросать ее осколки. Витя лежал, как на плахе перед казнью. Бесконечно долгие секунды тянулись, тянулись… Наконец, оглушительно грохнуло, точно в стенках его черепа, а не вне его.
Несколько мгновений еще не двигался и даже не думал связно Витя… потом он осторожно шевельнул головой, подтянул кверху и опустил плечи, перебрал пальцами… Послушал, нет ли боли где-нибудь в теле, – нет, боли не было. Тогда он вспомнил о Сикорском, лежавшем рядом, и поглядел в его сторожу с огромным любопытством. Тот продолжал лежать ничком.
– Эй! Вставай! – испуганно крикнул Витя.
Впрочем, он только думал, что крикнул громко: не получилось крика. Зато как раз в этот момент Витя припомнил жужжащий звук пролетавших над ним, а значит, и над Сикорским, осколков взорвавшейся бомбы, и для него стало ясно, что Сикорский так же невредим, как и он.
Это разом подняло его на ноги.
– Сикорский! Проехало! – оживленно принялся он трясти за плечи товарища.
Тот повернулся, поглядел на него мутно и пробормотал:
– А нога капут…
– Какая нога? Что ты? Обе ноги целы!
Витя проворно начал ощупывать его ноги, лежавшие, как и лежали, пятками кверху, и действительно наткнулся на небольшой осколок, вонзившийся в левую икру так неглубоко, что без особого усилия вынулся.
Сикорский стонал, а Витя соображал тем временем, что это не мог быть осколок только что взорвавшейся бомбы, все они пролетели выше над ними; значит, этот осколок просто валялся на земле и был подброшен силой взрыва.
– Чепуха! Даже и кровь почти не идет! – совсем уже бодро и радостно, вполне овладев собою, взял за ворот Сикорского Витя, но тот, хотя и поднялся, повторял уныло:
– Вот ты увидишь, увидишь: ноге капут!
Но тут шагах в десяти от себя Витя увидел солдата, который сидел на земле и пригребал к себе что-то рукою. Солдат был без фуражки, лицо его было в крови, рука красная, к нему подходили уже другие солдаты с носилками, подбежал и Витя.
Один из тех больших осколков, которые, жужжа, пролетели над ними, развернул этому несчастному живот, и тот жутко глядел теперь из-за клочьев шинели и мундира, а то, что собирал и подгребал к себе раненый, были его кишки… Но, вкладывая их вместе с грязью обратно в свой живот, он говорил деловито:
– Там, на перевязочном, разберут, что куда… Доктор Пирогов заколбает!
Так верил он в русскую медицину и в Пирогова и так мало смущался тем, что сделала с ним вражеская бомба.
Волосы его стояли непокорным ежом, светлее, чем русые. Серые глаза – обыкновенные глаза солдата, уроженца одной из северных губерний, только красновекие и с красножилыми от целодневного дыма белками, – смотрели неугнетенно. Один ус и щеки его были в крови, но, видимо, он просто брался за них рукой.
Витя узнал по погонам, что был он Бутырского полка, но ему хотелось спросить, как его фамилия. Однако не удалось: в это время матрос-сигнальщик снова выкрикнул протяжно-хрипуче и надсадно:
– Бере-ги-ись! На-ша-а!.
