– Жених хорош!.. Жених по невесте, вполне-с!.. Вот отстоим Севастополь, сыграем тогда свадьбу-с… Приглашай тогда и меня… В шафера, правда, я уж не гожусь – устарел, в посаженые отцы не вышел – надо женатого, а вот свадебным генералом быть могу-с!.. Могу ведь, а? – обратился он через стол к Кошке, который сидел против него и не сводил с него восторженных хмельных глаз.
Когда кивнул ему Нахимов, он тут же вскочил, руки прижал ко швам и выкрикнул с чувством:
– Ваше превосходительство!
Вспомнил приказ о производстве в адмиралы и смешался:
– Виноват! Ваше высокопревосходительство! – но тут же оправился, увидев улыбку Нахимова: – Павел Степаныч!.. Я еще в надежде даже, что, как если разрешите, и на вашей свадьбе казачка спляшу в лучшем виде!.. Поразогнала, конечно, бандировка всех невестов, ну да Севастополь отстоим – они вернутся, а уже лучше вас жениха им не найтить в жизнь!
– Ка-кой комплиментщик! – сложив руки, засмеялся Нахимов. – Это уж называется: благодарю-с, не ожидал-с!
Беловолосая девочка лет четырех, которую мать-матроска держала на руках, а потом опустила на пол, сказав устало: «Ну тебя совсем, какая тяжеленная телушка!» – проворно протиснулась между ног толпы прямо к этому важному генералу в золотых эполетах и ушла в него глазами, задрав головенку и открыв рот.
– Ишь ты ведь, какая любопытная! – заметил ее Нахимов, поднял и посадил к себе на колени.
– Как тебя зовут? – вздумал спросить девочку Колтовской, но она только чуть покосилась на него, а ответила этому старику в красивых эполетах и с белым крестом на шее:
– Катька!
Голос у нее оказался басовитый.
– Сиротка, – сказала о ней Даша, – отца еще в январе убили.
– А кто отец был? – спросил Нахимов.
– Селиванкин фамилия… На втором бастионе смерть получил…
– Селиванкин?.. Помню Селиванкина.
Нахимов старательно пригладил белые Катькины вихры и сказал ей вдруг притворно строго:
– Уезжать отсюда надо-с! Где мать, покажи-ка!
Девочка пошарила по толпе глазами и протянула пальчик:
– Во-он мамка!
Женщина в белесом платочке, с худым, скуластым, успевшим уже загореть, не то обветриться лицом, выступила вперед из толпы.
– Уезжать надо с Катькой, а то, ну-ка, не убережешь ее тут, – обратился к ней Нахимов.
– Одна, что ль, у меня Катька? – отозвалась матроска. – Окромя ее двое еще есть.
– Вот видишь ты! Трое, а ты их как бережешь? Скажешь, денег нет на отъезд, – приходи ко мне в штаб, там тебе выдадут пособие.
– Спасибо вам, Павел Степаныч, – низко поклонилась матроска, но Нахимов сказал приглядевшись:
– Не вздумай только потом здесь остаться, взыщу-с!
– А может, замирение выйдет, ваше высокопревосходительство? – робея спросил жених Даши.
– Не жду-с! – решительно ответил Нахимов и нахмурился. – Никакого замирения пока что не может быть и не будет-с!
Апрель в Севастополе явился не только месяцем теплой весенней ласки, буйной зелени и цветов и кое-какого отдыха от жестокой одиннадцатидневной бомбардировки, это был еще и месяц надежд на скорый мир и снятие осады.
Много ходило тогда слухов о венских конференциях, на которых действительно решалось как раз в это время, продолжать или закончить войну, оказавшуюся слишком убыточным предприятием для западных держав. Правда, уже к концу апреля венские конференции зашли в тупик, но в Севастополе об этом еще не знали.
Пехотные полки видели, как празднуют моряки разных экипажей, и вот решено было среди пехотного офицерства четвертого отделения оборонительной линии устроить свой праздник в одном из полков. Хрулевым был выбран для этого Охотский полк, праздновать же нужно было нечто обязательное, определенное; остановились на том, что охотцы честно и славно несли шестимесячную, приравненную указом Николая к шестигодовой, боевую службу по защите Севастополя, появившись здесь накануне Инкерманского боя. Днем праздника выбрано было 1 мая.
Часто случается так, что, когда назначают заранее день торжества на свежем воздухе, начинает вдруг строить всякие каверзы погода. И охотцы и их соседи по бивуаку ретиво принялись готовиться к празднику, но как раз в разгар этих хлопот и забот – 27 апреля – хлынул проливной дождь. Думали, что каверзы кончатся на этом, но на следующий день дождь повторился, а 29 апреля лил как из ведра весь день. Пришли в отчаяние, но канун праздника выдался благотворно солнечный, а благодаря трехдневным дождям только пышнее и ярче распустилась кругом всякая зелень и начисто смыта была своя и чужая кровь с передовых редутов. Погода же на 1 мая удалась как нельзя лучше для торжества. И на той же самой Корабельной слободке начался утром праздник охотцев.
Начался он панихидой в походной церкви полка по убитым и умершим от ран и болезней; много насчитано было таких, и долго пришлось бы священнику читать имена, если бы вздумал он прочитать их все. Потом отслушали молебен и, наконец, стали выходить из церкви, и первым вышел взвод георгиевских кавалеров – семьдесят человек – краса полка.
