Этот случай и много других подобных были известны всем в Севастополе, и все знали, что для Нахимова было совершенно естественно ездить ли верхом или ходить пешком по бастионам, не обращая ни малейшего внимания на смертельные опасности кругом, а спасительные траншеи и блиндажи называть трущобами.
Он знал по фамилии матросов-комендоров на батареях – это были его особые любимцы, и, подходя к тому или иному из них, говорил он улыбаясь:
– А-а, жив-здоров? Ну, слава богу! Здравствуй, Сенько! (Или Ковальчук, или Грядко, или Катылев, или Редькин.)
– Здравия желаю, Павел Степаныч! – улыбаясь тоже, радостно гаркал матрос и в свою очередь осведомлялся: – Все ли здорово?
– Ничего-ничего, братец, как видишь, – разводил руками Нахимов.
– Ну, дай Боже, Павел Степаныч!
Не любил, когда новички солдаты при его приближении, из почтения к его единственным в Севастополе генеральским эполетам, снимали фуражки.
Махал на них и кричал:
– Надень, надень!.. Эка ведь пустяками какими головы набиты – вздорами-с!
Теперь, после приказа от 12 апреля, все флотские офицеры и матросы на равных с ними правах считали неотъемлемо необходимым поздравлять Нахимова с наградой – производством в полные адмиралы, и только когда удавалось поздравить торжественно и от сердца, приступали к празднеству – в блиндажах ли или на городских квартирах.
Пили при этом сверхчеловечески, но пили за Севастополь, за Черноморский флот, за моряков на всех бастионах и за Павла Степановича Нахимова, «отца матросов».
Апрель был уже в полной красоте. Екатерининская улица со своими пышно развернувшимися большими деревьями – каштанами и белой акацией – казалась аллеей для гуляний, и на ней действительно прогуливались по вечерам, а на бульваре Казарского снова, аккуратно с шести часов, начала греметь полковая музыка, как это было до бомбардировки.
Нахимову однажды вздумалось проехаться на Малахов именно в такой вечерне-отдыхающий час. Из шести своих флаг-офицеров он взял с собою только одного – лейтенанта Колтовского; переправился через Южную бухту по второму мосту, устроенному на бочках, про запас, и его же заботами.
Проезжая по Корабельной, он пустил своего серого шагом, чтобы получше рассмотреть, какие здесь произошли изменения за последний день, и Колтовской – сын вице-адмирала Балтийского флота, из товарищей Нахимова еще по первым годам его службы, – заметив его пристальные и зоркие взгляды влево и вправо, счел нужным отозваться на это весело:
– Все-таки как им ни накладывают в макушку, довольно еще осталось здесь совсем почти целых домишек!
– Ага! Вот-с… Именно-с!.. Не всякая пуля в лоб и не всякое ядро в дом-с, – качнул головой Нахимов, а Колтовской продолжал:
– Так что если бы вдруг завтра каким-нибудь чудом вышел конец осаде, то через месяц, не больше, починилась бы в лучшем виде Корабелка и зашумела не хуже прежнего!
– Она и теперь что-то очень шумит, – заметил Нахимов. – По убитому, что ли: вон там впереди толпа.
Колтовской присмотрелся и сказал тоном адъютанта, избалованного неизменным добродушием своего начальника:
– Есть толпа впереди, точно, Павел Степаныч, только, кажется, там отхватывают трепака в кругу, чего перед убитыми пока еще не позволяется делать, хотя все уж мы порядочно одичали.
Он улыбался – молодой, самоуверенный, несколько излишне горбоносый, что, впрочем, придавало решительность и законченность его слегка расплывчатому лицу, – а Нахимов спрашивал недоуменно:
– С какой же такой радости они расплясались вдруг, а?.. Смотрите-ка, ведь в самом деле, кажется, пляшут-с!
Но в толпе заметили адмирала, плясуны стали «смирно». Плясуны были матросы, и в кругу около них – матросы, матросские жены, ребятишки. А когда поравнялся Нахимов с толпой, из нее вышла навстречу ему матросская сирота Даша – первозванная сестра милосердия, хотя и без золотого креста на голубой ленте, зато с серебряной медалью на аннинской, – поклонилась поясным поклоном и проговорила певуче:
– Ваше превосходительство, Павел Степаныч! Сговор у меня сегодня… Будьте такие ласковые, зайдите, не откажите хлеба-соли отпробовать!
– Сговор?
Нахимов вопросительно посмотрел на Колтовского: бывает так, что выпадает иногда из памяти слово, редко звучащее в жизни.
– Помолвка – так, кажется, – подсказал Колтовской.
– А-а! Вот что-с! Замуж выходишь? – понял, наконец, Нахимов. – За кого? За матроса? Не разрешу-с!
– Только еще сговор пока, а уж замуж, как война кончится, – бойко ответила Даша. – Еще как обойдется, а то и жениха исхарчить может, да и меня тоже, – не страхованная.
– Это так… А с кем же у тебя сговор? С Кошкой? – заметил в толпе этого лихого матроса Нахимов.
Дружно засмеялись в ответ на это все, а громче всех сам Кошка, который был багрово-красен, так как порядочно успел уже выпить, но держался на ногах прочно.
– Ну, с Кошкой мне куда уж справиться, Павел Степаныч! – живо подхватила Даша. – Это только ведь говорится: «Жена да боится своего мужа», – а думается: «Як вiн ее подужа!..» А уж на этого Кошку хо-ро-шую цепную собаку надо – мне-то куда уж!
