– Пластун з пiхотинця – это ж, ваше прэвосходительство, усе равно як той хвальшивый заец, якого в ресторации подают… Дарма що напысано на бумажкi «заяц», а вiн зовсем баран, тiлькы шо свиным салом шпигованный… – Иоанникий гудел, обращаясь к начальнику 11-й дивизии Павлову:
– Ведь я, когда семинаристом был последнего класса, то двухпудовой гирей шутя пятнадцать раз подряд мог креститься, а теперь не могу уж, да и зачем, скажите, сила мне сдалась, ежели я духовный сан имею, да еще и в монашестве состою?
И, не дожидаясь ответа от рассолодевшего Павлова, он со свистом набрал воздуха в широкую грудь и загрохотал, как гром:
Это неоднократно повторявшееся «ах» зазвучало в до отказа набитых комнатах, как стрельба картечью из двадцатифунтового единорога[108].
Здоровая на вид, даже, пожалуй, излишне полная женщина лет сорока пяти, с грубыми мужскими чертами лица, в коричневом платье сестры милосердия и в белом чепчике, похожем фасоном на раскидистый лист лопуха, но без золотого креста на голубой ленте, придя к вечеру на праздник и обращаясь ко всем на «ты», солдат ли ей попадался, или офицер, все добивалась, как бы ей повидать генерала Хрулева – поговорить с ним о важном деле.
Ей отвечали, что Хрулев занят и к нему теперь нельзя. Однако она была упорна и дождалась все-таки, когда Хрулев спустился в палисадник; праздник заканчивался уж в это время, офицеры начали расходиться к своим частям.
– Это ты, стало быть, будешь генерал Хрулев? – обратилась к нему, подойдя, женщина. – Я к тебе – поговорить пришла.
Хрулев удивленно поднял черные брови: давненько уж, лет, пожалуй, около сорока, никто не говорил ему так вот с подходу «ты».
– Гм… я – действительно генерал Хрулев, а ты кто такая будешь? – в тон ей отозвался он.
– А я зовусь Прасковья, по батюшке Ивановна, а по фамилии Графова, – речисто ответила та. – Прибыла я, значит, сюда, в Севастополь, еще в марте месяце с сестрами милосердными из Петербурга, только в общине этой ихней я не состояла и состоять, скажу тебе, дорогой, прямо не желаю! Знаю я, чем они все дышат, эти сестрицы милосердные, также и называемые сердобольные вдовы!
– Ну хорошо, а в чем же все-таки дело твое?
– А дело мое такое, родимый… Поместили меня, видишь, на Павловском мыске, в домишке в одном с сердобольной вдовицей, а вдовица эта старушонка вредная оказалась, злоязычница, не приведи бог!.. Я ей слово – она мне десять, я опять же слово, она – все двадцать! А сама же сморчок и перхает как овца! Какая от нее польза могла быть воинам раненым? Ни-ка-кой, уж ты мне поверь… А как пошла жаловаться начальству, чью, думаешь, сторону начальство взяло? Ее, этой самой овцы перхающей! «Ты, – говорят мне, – зачем ее вещишки самовластно выкинула в окошко? Ты должна была заявить по команде!» Ну, мне не иначе подошло так – оттудова уходить.
– Так! Понял!.. А от меня ты чего же хочешь? – спросил Хрулев.
– Возьми ты меня к себе на бастион свой, родимый.
– Гм… Дело мудреное… Где же ты жить думаешь на бастионе?
– А где солдаты там живут, и я с ними буду, – тут же ответила Прасковья Ивановна.
– Лучше будет, пожалуй, тебе в офицерский блиндаж поместиться, – начал раздумывать вслух Хрулев.
– Ну что ж, как находишь, дорогой: в офицерский так в офицерский, – только чтоб сегодня ты уж меня к месту приставил.
– Спешишь, значит? Ну, тогда иди к капитану 1‐го ранга Юрковскому на Малахов – скажешь ему, что я послал… Сестры милосердия, правда, нигде на бастионах еще не живали – сделаем такую пробу, с тебя начнем… Только это ведь тебе, матушка, не какой-нибудь Павловский мысок… Там пули так и жужжат, как мухи, о снарядах уж не говоря.
– И-и, нашел, чем меня пугать, пу-ули! На то и война, чтоб пули… К кому, говоришь, мне там обратиться? К Юрковскому?
– К Юрковскому, он там главный начальник… А чтобы блиндажик для тебя сделали, это я завтра прикажу сам.
– К Юрковскому, значит… Ну, вот я пойду теперь… Будь весел, родимый!
– Да я и так не грущу, – буркнул Хрулев, глядя вслед грузно повернувшейся и размашисто уходившей широкой женщине в коричневом платье и белом чепчике.
Смеркалось уже… Хор певчих еще пел, впрочем, не совсем твердыми и уверенными голосами, рефрен к известной песне «Что затуманилась, зоренька ясная, пала на землю росой»:
