– А ты еще рвался непременно ехать в Севастополь! – с ласковым упреком говорил Хлапонину Волжинский. – Простых житейских отношений в Москве не вынес, – куда уж тебе идти на бастионы?
– На бастионы, говоришь?.. На бастионах, конечно, меня могли бы убить при моих же орудиях, да, могли бы… но так оскорбить… так безнаказанно оскорбить… гнуснейшим подозрением каким-то… этого не могло бы там быть никогда! – горячо отозвался Хлапонин.
А в жандармском управлении по уходе Хлапониных произошел такой разговор.
– Красивая, однако, женщина, жена этого штабс-капитана! – сказал Раух, обращаясь к Доможирову. – Может быть, в этом и объяснение всего дела… Всегда ведь бывает так, что красивые женщины требуют красивой около себя обстановки, красивой жизни, большого положения, богатства – а он что же ей мог дать? Штабс-капитан – это весьма немного для такой женщины… Вернее всего, что она-то именно и толкнула мужа своего на преступление, чтобы овладеть имением, хотя, правда, и небольшим, но все-таки благоустроенным, должно быть… Вот видите, в нем даже и пиявочник какой-то там был! Это указывает, что уж остальные-то доходные статьи состояли в полном порядке!
Доможиров выслушал своего начальника с виду внимательно, но возразил:
– Преступницы бывают всегда как-то театральны, между тем как эта… я в ней положительно ничего театрального не заметил.
– Ну, это уж просто, мне кажется, потому, что она произвела на вас, молодого человека, очень выгодное впечатление своею внешностью, – сделал попытку улыбнуться Раух. Что же касается меня, то вся эта сцена, какую они оба здесь разыграли, мне и показалась именно очень, очень театральной! Они, кажется мне, оба – опытные актеры, и он не столько болен, сколько понял безвыходность своего положения, вот что-с! Относительно же того, что он болен – если только все еще болен, – это нам должны будут дать справку медики… Улики тяжкие – вот в чем вся его болезнь!
– Справку должно, конечно, потребовать у врачей, какие его лечили, – согласился поручик, – а вот что касается улик, то мне они как-то не кажутся совсем тяжкими.
– Как же так не кажутся тяжкими? – удивленно глянул Раух на своего помощника, но тот не смутился.
– Начать даже хотя бы с самого преступника – Терентия Чернобровкина, – объяснил он. Ведь нам, в сущности, что же известно о нем из дела? Только то достоверно известно, что он бежал, а бежал он только как сдаваемый в ополчение, может быть, а не как еще и убийца вдобавок… Ведь не доказано же с очевидностью, что именно он убийца? Есть одно только предположение местной полицейской власти. Ведь они пишут в деле не утвердительно: «Есть вероятие подозревать в злодеянии Терентия Чернобровкина…» Не подлежит сомнению только то, что он бежал, остальное же только допускается с известной натяжкой…
Высказав это, поручик Доможиров увидел, что озадачил своего начальника. Раух даже недовольно передернул усами, воззрившись на него, и пробормотал:
– Что вы это тут мне такое – «подозреваемый»!..
Однако он, усевшись на свое место, деятельно начал перелистывать дело в синей папке, между тем Доможиров говорил осведомленно:
– Явных улик против Чернобровкина в деле не приведено… Нет их и против другого, который назван его соучастником: парня Гараськи, который хотя никуда и не бежал, а сидит под замком, однако же не сознается, что они вдвоем убили… Свидетелей же убийства не было.
– Ну да, ну да, еще бы! Еще бы они были дураки, чтобы убивать при свидетелях!.. Написать бы им, кстати, и записку – дескать, мы убили!
Раух, говоря это, не поднимал, однако, головы от дела, стараясь найти в нем подтверждение легкомыслия своего помощника, но кончил тем, что должен был согласиться с ним: дело было действительно построено на одних только предположениях и «убежденности» местных полицейских чинов.
Тогда он принял глубокомысленную позу человека, глядящего в корень вещей, и начал поучающим тоном:
– Виноват в преступлении всегда бывает кто? Тот, для кого оно выгодно. Оспоримо ли это? Нет, это не оспоримо!.. Какую же выгоду для себя видел бежавший преступник? А выгоду явную… Новый помещик – этот штабс-капитан, – конечно, должен был из благодарности и семье его дать вольную, и денежную благодать ей отсыпать, а сам убийца полагает, разумеется, что унесут его ноги и от кнута и от каторги. Какая же теперь выгода самого штабс-капитана? Рисовалась она ему очевидной вполне. Ведь он не знал, что духовная его дядей написана на другого, а если, предположим, и знал даже, то надеялся, конечно, оспорить эту духовную в суде, в чем, пожалуй, и мог бы успеть, – ничего нет мудреного, примеры тому бывали.
– Он и сейчас-то больной еще человек, а месяц или даже больше назад… – начал было Доможиров, но Раух перебил его:
