Теперь они были гораздо ближе и к русским веркам, чем когда-либо раньше. Почти по всей линии укреплений траншеи противника подходили на восемьдесят сажен, а местами и меньше того, поэтому очень большое число пуль из ежедневных пятнадцати тысяч проникало в город и реяло по всем его улицам, отыскивая, в кого бы впиться. Они влетали в дома, большая часть которых была с проломанными стенами, с разбитыми крышами, – так было к концу июля.
Батареи, установленные на бывших «Трех отроках», били теперь по городу, и если не целиком, то наполовину улицы были уже вымощены не ядрами даже, как в начале осады, а осколками разорвавшихся бомб и бомбами, которым не удалось разорваться.
Ночные вылазки гарнизона, как малые, так и большие, стали обычны для того, что по несколько раз в ночь производили их одни и те же команды охотников. Матрос Кошка, вернувшийся на третий бастион с корабля «Ягудиил», перестал уже и считать, во скольких вылазках пришлось ему участвовать, а удачливость его оказалась феноменальной. И хотя в одном из приказов по гарнизону граф Сакен требовал, чтобы «люди при отступлении по окончании вылазки не увлекались желанием принести какие-либо ничтожные трофеи, так как они не стоят жизни и одного храброго», – Кошка иначе и не смотрел на вылазку как на возможность притащить неприятельский штуцер, а иногда два: штуцеры эти потом покупали у него офицеры.
К концу июля город был уже покинут теми, кто долго и упорно ютился в нем, надеясь кто на милость Божью, кто на русское авось. Одними из последних покинули свой домишко на Малой Офицерской Зарубины.
Точнее, начал их покидать он: большой осколок снаряда сделал в стене зияющую брешь, а в комнате разрушил этажерку и книжный шкаф. По счастью, никого в это время не было дома.
Иван Ильич, когда Оля подала ему осколок, горестно покачал головой и сказал:
– Ну, значит, конец… Конец, и надо… надо нам всем… отправляться!..
Осколок же он, как привычный к орудиям моряк, положил на уцелевший пока стол, обвел карандашом его выпуклость, потом приказал Оле привязать к карандашу нитку и этим простым прибором вычертил окружность снаряда.
После этого он сказал Оле:
– Вот какими, а, вот какими начали по нас лупить!.. Пятипудовыми!.. Я так и думал… это… это пятипудовый голубчик!
Осколок был тяжелый, Оля едва подняла его с полу. Пятипудовый был в ее представлении только мешок муки; снаряд, величиной с мешок муки, показался ей очень огромным, а дом их стал казаться вдруг тоненьким, маленьким, чуть не карточным, и она согласилась с отцом:
– Значит, совсем уходить нам надо.
Уходить на время, хотя бы и на две недели, уже стало для нее привычным, но уйти совсем – это в первый раз почувствовала она, как явную необходимость.
Арсентий, – другой военный человек в доме, – увидя дыру в стене, изувеченную мебель и рассыпанные по полу книги, которых никто не подбирал, решил спокойно:
– Добирается до нас! Стало быть, крышка… Пожили, и будет.
А Капитолина Петровна, всплеснув руками было, тут же опустила их и начала собираться, все слова при таких обстоятельствах считая уже лишними, только зря отнимающими время.
Для нее этот осколок большой бомбы был просто последним толчком; она уже не один раз говорила, что больше никому, даже хотя бы и семействам офицеров, не позволяется жить в Севастополе – был такой приказ начальника гарнизона, – а если их еще не хватают и не отправляют по этапу, то просто никому уж теперь не до них.
Николаевские казармы, хотя и очень обширные, были уже теперь набиты до отказа. Кроме самого Сакена, который устроил около себя не только свой штаб, но и человек двенадцать иеромонахов из Георгиевского монастыря, занятого теперь французами, там помещался и госпиталь, жили сестры милосердия и врачи, а для нужд большого населения этого здания, занимавшего полверсты в длину, тут было даже и несколько лавок, торговавших всем необходимым. Однако в последнее время и лавки эти приказано было очистить, так как довольно нашлось и учреждений и генералов, захотевших поселиться в этом месте, пока еще безопасном от обстрела.
Ввиду обилия генералов в Николаевских казармах Семякин, хотя и потерявший в сражении под Балаклавой слух, но не лишенный остроумия, назвал это здание «депо генералов».
Отсиживаться в «депо генералов» можно было раньше, думая о своем временно брошенном доме: как-то там – не растаскали бы там всего… Беспокойство о целости дома и домашнего и было последней, достаточно крепкой все-таки связью со всем долголетним прошлым.
Осколок пятипудовой бомбы властно и грубо порвал эту связь.
– А если бы… если бы она такая… вся-то здесь бы, а?.. Здесь бы вдруг и лопнула, а?.. – бормотал, обводя около себя рукой, Иван Ильич и высовывал голову в брешь, ища глазами воронку, вырытую бомбой.
