Крутого и резкого перелома в жизни все-таки не было у Зарубиных, когда они оставляли свой дом, еще и потому, что ни Витя, ни Варя уже не жили в нем. Варя через несколько дней после свадьбы устроилась на работу в госпитале, расположившемся на свежем воздухе, в землянках и палатках между Северной стороной и Бельбеком, а вместе с нею нашла себе там работу и Елизавета Михайловна. Арсентий же служил живою связью между Дмитрием Дмитриевичем и ею, но вместе с тем он успел уже, хоть и за короткий срок, прирасти к семье Зарубиных, плотно войдя во все их поневоле несложные уж теперь интересы.
Неоценимым свойством его оказалось то, что он был решите– лен, – просто задумываться долго над чем бы то ни было не в его было натуре.
И теперь, когда Оля обратилась к нему с готовыми слезами в глазах:
– Куда же нам теперь, дядя Арсентий? – он без малейшего промедления ответил:
– На Северную, куда же еще!
– Хорошо, на Северную, а что же там, гостиниц, что ли, понастроили? – недовольно сказала Капитолина Петровна.
– Гостиниц не гостиниц, а что касается земли, на всех хватит, – уверенно отозвался Арсентий. – Генералы там, я видел, в землянках живут, а у меня, что же, рук, что ли ча, нет, землянку объегорить? В лучшем виде я это сделать могу.
– Землянку?.. Покамест ту землянку объегоришь… – начала было Капитолина Петровна, но Арсентий перебил ее деловито:
– Диви бы зима на дворе, барыня! Цыгане небось весь свой век проживают на прохладе, неужто уж вы каких дня три не проживете? А там же и базар – вот он, и все, что требуется, не как здесь, и пульки, само собой, не летают…
– И до Вари недалеко будет ходить, – закончила за него Оля, – и до Лизаветы Михайловны тоже, да, мама?
У нее прибавилось личного хозяйства: несмотря на все бедствия осады, ее Машка произвела на свет четверых котят: черного, пестрого и двух белых с черными хвостиками. Корзину со всей этой живностью несла Оля, когда направлялись они все к Графской пристани, надолго теперь уже покинув родной дом на Малой Офи– церской.
Когда начальник одного из второстепенных бастионов капитан 2-го ранга Гувениус еще в начале января встревоженно доложил Нахимову, что англичане заложили новую батарею с очевидною целью обстреливать тыл его бастиона, адмирал обратил внимание только на выражение лица этого штаб-офицера, на разлитую в нем тревогу не столько за бастион свой, сколько за себя самого, за свою личную безопасность.
Он положил руку ему на плечо и сказал по-своему, коротко, но значительно:
– Не беспокойтесь, господин Гувениус, мы все здесь останемся!
Эти немногие слова значили очень много.
Конечно, он мог бы ответить командиру бастиона, что будут приняты меры к тому, чтобы в скорейшее время противопоставить новой английской свою новую батарею, и что тыл бастиона не останется без защиты. Но вместо этого, что разумелось само собою, Нахимов предпочел сказать другое, гораздо более существенное и важное: «Мы все здесь останемся!..» И сам он действительно остался.
Не всякому человеку дано в необходимый для этого момент отрешиться от себя самого сразу, без колебания, а в Севастополе, с приближением к нему неприятельских траншей и батарей, вся жизнь складывалась из одних только этих необходимых моментов.
Потеряла ли цену жизнь каждого из защитников крепости? Нет, совершенно напротив, она приобрела огромную цену, почему все и стремились если и потерять ее, то только там, на оборонительной линии, где стояли они лицом к лицу с напавшим на Россию врагом.
В этом стремлении не было ни позы, ни красивой фразы – просто таков был воздух Севастополя, которым дышали все.
Есть известный прием цирковых борцов – зажим головы противника рукою; конечно, рука для этого приема должна быть большой силы, так как шеи борцов воловьи.
Приплывшая на несчетных кораблях к берегам Крыма Европа не пошла в глубь страны, как неосторожно сделал это некогда Наполеон I; она прибегла именно к этому приему – зажиму головы, признав, и вполне основательно, конечно, одною из голов многоглавой России припавший к Черному морю Севастополь, стража всего юга страны.
Цирковые борцы знают, что зажим головы – бра руле – очень серьезный прием. Все тело борца, попавшегося на этот прием, напрягается, чтобы вырваться из дюжего объятия, к месту захвата идут силы ближайших, близких и дальних мышц… Так к Севастополю шли дивизии действующей армии, шли резервные батальоны, начало двигаться ополчение, а также направлялись туда и боевые припасы, скопленные для защиты юго-западных границ в таких крепостях, как Измаил, Бендеры и другие.
И защитники Севастополя чувствовали всю важность того, что они призваны были делать.
Не уныние, а переплеск, избыток жизни притекал к каждому извне, от общей напряженности и бодрости кругом. Уставали смертельно, но зато и спали мертвецки, а к канонаде привыкли так, что она не будила, – разве уж начнется вдруг какой-нибудь необычайной силы, так что подбросит на месте и встряхнет во всех суставах…
