Хлапонин был еще под сильнейшим впечатлением от взрыва снаряда, мгновенно уничтожившего эту могучую женщину, и от своей личной удачи тоже. Быть буквально на волосок от смерти и остаться не только живым, но даже и совершенно невредимым, это в первый раз случилось с ним после октябрьской бомбардировки. Его батарея теперь стояла пока в резерве: была подтянута к третьему бастиону для целей отражения штурма, который все заставлял только себя ожидать, и если снаряды англичан падали в расположение его батареи, то действие ни одного из них не было таким исключительно разительным.
Чувствуя инстинктивно, как-то вне сознания появившуюся во всем его теле радость от постигшей его удачи, Хлапонин чувствовал в то же время и то, как на смену радости приходит слабость, расслабленность, дававшая ему знать, что он не вполне еще оправился от своей страшной контузии, и он делал усилия, чтобы, идя к горже бастиона на шаг впереди пластуна Чумаченко, ставить ноги как можно тверже, чтобы не выдать своей взволнованности этому молодчаге унтеру с двумя Георгиями за храбрость.
А унтер действительно следил во все глаза за каждым его шагом и вдруг сказал совершенно для него неожиданно, выдвигаясь вперед:
– Не признали меня, Митрий Митрич?
Хлапонин остановился.
Пластун держал руку «под козырек», как было принято при разговоре нижнего чина с офицером только здесь, в Севастополе (прежде он должен был бы снять свою шапку и держать ее в опущенной по шву левой руке) глаза его не то чтобы улыбались, но в них не было и той напряженности, подчиненности, какая обычно вколачивалась долговременной муштрой. Это были простодушно-деревенские глаза казачка Терешки, и Хлапонин вскрикнул, пораженный неожиданностью:
– Терешка, ты?
Он не положил ему рук на плечи, как это дважды сделал адмирал Нахимов, и не расцеловался с ним чинно три раза накрест, а остановился, чрезвычайно изумленный только, не то чтобы обрадованный нечаянной встречей. Это отметил цепко впившийся в него глазами Терентий и промолчал на его вопрос, выжидая.
А Хлапонин быстро вызвал из памяти первый допрос свой в кабинете жандармского подполковника Рауха, когда неожиданно для себя так обессилел он, оскорбленный до глубины души бессмысленным подозрением, что закричал истерзанно: «Лиза!.. Лиза!»
Точно стенка, прозрачная, правда, однако все же проницаемая, возникла вдруг между ним и Терентием, и он только сказал не улыбнувшись:
– Опусти руку!
Потом он пошел дальше, хотя и медленнее, чем шел до этого, а Терентий старался держаться за ним сзади на полшага, по-прежнему выжидая.
– Почему ты вдруг стал пластун? – спросил, пройдя десятка два шагов, Хлапонин.
– На Кубань после того попал, – не решаясь уже называть Хлапонина по имени-отчеству, однако не желая еще добавлять и «ваше благородие», ответил Терентий.
– Там ты и стал Чумаченком?
– Надо же было как-нибудь… Чумаков я назвался поперва, а Чумаченко – это уж опосля того, там ведь хохлы все, на Кубани.
– Наделал ты делов, Терентий! – укоризненно, полуобернувшись к нему, сказал Хлапонин, когда подходил уже к горже.
– Это там то есть, или вы о теперешнем говорите?
Терентий не то чтобы сознательно запутывал смысл сказанного Хлапониным, он действительно не совсем и не сразу здесь, на Малаховом кургане, где получил он свои кресты и басоны, перенесся вдруг в прошлое, и Хлапонин повторил сказанное другими словами:
– Зачем убил Василия Матвеича?
Это был тот самый вопрос, которого ожидал и которого боялся Терентий.
Он остановился, снял свою папаху и сказал торжественно:
– Митрий Митрич! Мне суд что?.. Кнутом засечь меня, конечно, могут, або палками до смерти, так я ведь себе скорую смерть и здесь могу получить, как вы сейчас сами изволили видеть: Прасковья Ивановна наша заработала!.. И сколько арестантов тут сидело – полголовы брито, – то где они теперь? Не в остроге сидят, а тоже на бастионах свое отбывают, и какие из них есть давно на кладбище… а какие кресты уж носят, как и я тоже, и, стало быть, считаются не арестанты больше… Митрий Митрич! Я сознаю – против вас грех сделал, как вам он считается дядя родной, и, конечно, против семейства свово, как им, бедным, что жене, что ребятам, теперь, должно, каторга, а не жизнь, – это я все сознаю, Митрий Митрич, но тогда мне на него зло большое было – на все я решился. Кабы ж я знал тогда, что вы об нем сожалевать будете, Митрий Митрич!
– Надень шапку! – сказал Хлапонин командным тоном.
– Слушаю-с! – И Терентий надвинул папаху сначала на лоб, потом поправил ее, сдвинув набок.
– Мне из-за тебя пришлось много перенести, также и жене моей, – медленно сказал Хлапонин, смотря на него, однако, не зло, только серьезно.
– А как же это могло, Митрий Митрич? – изумился Терентий, впрочем, уже догадываясь о том, что не приходило ему на ум раньше.
– Я и сейчас, должно быть, остаюсь под следствием – вот «как это могло»… Да, кажется, и не я один, а и жена тоже.
– Митрий Митрич? Как же можно такое? Я объявлюсь в таком разе, и пусть что хотят со мной, а с вас чтобы снято было! Сейчас могу пойтить объявиться жандармам, Митрий Митрич!
