Тотлебен не ожидал приезда к себе главнокомандующего. Он занимал небольшой дом в имении Бибиковых и полулежал в качалке на занавешенной от солнца веранде, когда его адъютант разглядел вдали, за клубами пыли вместительную коляску Горчакова, которую конвоировали донские казаки; пики казаков мерно покачивались в такт рыси их коней; адъютантов князя на этот раз не было с ним, но когда коляска подкатывала уже к дому, видно стало, что Горчаков все-таки поехал беседовать с Тотлебеном при свидетелях: с ним были два генерал-адъютанта – Коцебу и барон Вревский – десница его и шуйца.
С крохотным Коцебу, как с давним уже начальником своего штаба, Горчаков привык говорить как с самим собою, вслух, без всякого стеснения будил ночью, когда самому ему не спалось от охвативших его опасений, и Коцебу обладал магической способностью успокаивать своего начальника и приводить в необходимое равновесие; он, маленький, выполнял обязанности пестуна, няньки при главнокомандующем, но няньки, приисканной им самим.
Совсем другая роль была у Вревского. Он тоже был вроде няньки при этом длинном, плохо видевшем и плохо слышавшем, весьма рассеянном и обладавшем плохою памятью командующем русской армией в Крыму, но няньки, присланной из Петербурга самим царем при посредстве военного министра. И как раз утром в этот день вторая нянька Горчакова отправила письмо князю Долгорукову: «Накануне решительных событий позвольте, ваше сиятельство, сказать вам, положа руку на сердце, что если Богу будет угодно и князь Горчаков погибнет в этом деле, то честь нашего оружия требует, чтобы преемником ему был назначен человек энергичный и решительный – словом, генерал Лидерс».
Так далеко простиралась заботливость Вревского о своем подопечном, что он предусматривал даже близкую гибель его и приготовил ему преемника!
Однако, что бы ни ожидало Горчакова через день, он, сделав несколько верст по свежему воздуху не в тряском седле, а на мягком сиденье рессорной коляски, чувствовал себя возбужденно-бодро, расположась на веранде около пытавшегося было подняться ему навстречу и не могшего это сделать Тотлебена.
Две бутылки лимонада – шипучего, холодного, только что из погреба, – поставленные перед высокими гостями, явились хорошим средством для вступления в весьма деловую беседу, и беседа эта, решавшая участь нескольких тысяч человек солдат и офицеров, началась.
– Вам, конечно, небезызвестно, Эдуард Иванович, что был военный совет двадцать девятого числа, – проговорил Горчаков с видом человека, готового на подвиг, но сомневающегося все-таки в том, что этот подвиг будет полезен. – В сущности, совет был весьма неполон, очень неполон: не было генералов Реада и Веймарна – оба сказались больными тогда, но теперь они здоровы и готовятся к действиям. Но главным образом я очень сожалею, что не было вас.
– Я не мог быть на совете, ваше сиятельство, но слышал, что участники совета подавали свои письменные заявления. Однако ведь это мог бы сделать и я тоже, если бы получил на то распоряжение вашего сиятельства, – возразил Тотлебен.
– Вот видите! – живо обратился Горчаков к Коцебу. – Это большое упущение с вашей стороны!
Коцебу, усердно глотавший в это время освежающий лимонад, поставил стакан на стол и с тем спокойствием, с каким привык отражать все вообще наскоки на него главнокомандующего, ответил:
– Прошу, ваше сиятельство, припомнить, что ведь предполагалось не только зачитывать докладные записки, но и личные объяснения по ним давать, что некоторым членам совета и пришлось сделать… ввиду допущенных ими крайностей.
– Да, крайности!.. Эти крайности, может быть, явились бы спасительными в нашем положении, кто знает, – пытливо глядя на Тотлебена как на оракула, сказал Горчаков.
– Насколько мне известно, ваше сиятельство, беспомощно сидя вот тут, на месте, решено было перейти к наступательным действиям со стороны Черной, и к этому уже готовятся, но мое запоздалое мнение таково: это не принесет ничего иного, кроме как поражение нашей армии! – очень твердо отозвался на слова Горчакова Тотлебен, не выждав прямого вопроса князя, так как вопрос этот сквозил в его испытующих глазах.
Продолжительные страдания от раны, полученной еще в начале июня, наложили свой отпечаток на этого всегда деятельного, энергичного инженер-генерала. Он спал с тела, похудевшее лицо его вытянулось, побледнело, пожелтело на впавших висках; заметно выступили скулы, и теперь тонкая кожа на них зарделась от волнения.
– Вы слышали? – почти подскочил на стуле Горчаков, обернувшись к барону Вревскому, но Вревский уже и без того смотрел на Тотлебена подозрительными и даже несколько презрительными, пожалуй, глазами.
