Этой дивизией командовал теперь генерал Мартинау, а Одесским полком – полковник Скюдери, отличившийся в Балаклавском сражении 13 октября.
Обычно жизнерадостный и веселый, Скюдери в эту ночь одержим был мрачным предчувствием и, когда получил приказание строить свой полк в колонны к атаке, удивленно возразил только:
– Кто же атакует укрепленные позиции без бомбардировки? – И, не получив на этот вопрос ответа, добавил: – Вот оно! Началось!..
Атаку на Федюхины высоты нельзя было вести, не овладев каменным мостом через Черную, а мост этот, называвшийся Трактирным от бывшего здесь раньше трактира, прикрывался укреплением с правого берега реки.
– Выбить неприятеля из укрепления, овладеть мостом, переправиться через реку – по мосту, вброд – и потом… вести полк свой в атаку на Федюхины, – тоном приказа, делового, точного, краткого, обратился к Скюдери командующий дивизией.
Скюдери повторил приказание:
– Выбить из укрепления… Занять мост… Переправиться… Вести в атаку…
Оценив по достоинству, по степени трудности каждое из этих четырех действий, заданных его полку, Скюдери покачал головой, безнадежно махнул рукою и бодрой, твердой походкой направился к четвертому батальону своего полка, стоявшему впереди трех других.
Четвертый батальон стоял уже построенный в ротных колоннах, с легкой артиллерией в интервалах между ротами; остальные батальоны построены были в колонны к атаке, то есть сплошными массами.
Но впереди четвертого батальона выстроились две роты стрелков, составляя цепь штуцерников… Все были готовы. Барабанщики застыли на своих местах, подняв палочки над барабанами. И солдаты и офицеры были в шинелях, как это вошло в обыкновение при ночных боях в Севастополе, какие бы жаркие ни стояли дни. Впрочем, у реки, в тумане вполне впору была шинель.
Вот сильная ружейная пальба поднялась вдруг влево, у сардинцев, на Гасфорте. Мартинау, появившись перед Скюдери, закричал:
– Артиллерию вперед! Прикажите сниматься с передков!.. Открыть ружейный огонь!.. Что же вы! Там уж атака!..
Он указал рукой влево и кинулся сам торопить артиллерию. Пальба началась. Она подействовала на солдат, как удар по их тесно сплоченному локтями серошинельному телу. Вперед их летели ядра, и пули, и картузы картечи, вот-вот раздастся команда их командира полка, затрещат барабанщики, и они бросятся вслед за свинцовым горохом туда, где пока еще почему-то тихо, – притихли враги…
Пять минут… десять… Все хлопают частые выстрелы легких орудий, дым смешался с туманом, разрываемым в клочья, как каляная парусина, то ружейными залпами, то одиночными выстрелами стрелков впереди…
Становится как-то даже неловко, неудобно, тесно стоять без движения на одном месте, когда давно уже приготовились к сильному, порывистому броску тела…
Но вот ординарец Реада, юнкер, неокрепшим, ломающимся, козлиным каким-то голосом проверещал, подъехав:
– Одесскому полку занимать мостовое укрепление!
– Одесскому полку!.. Занимать укрепление! – пошла передача в рядах с тыла на фронт.
Полковник Скюдери подтянулся, стал перед тринадцатой ротой и совершенно спокойно и громко, точно смертный приговор, произнес своему полку, скомандовал:
– Ба-таль-оны, впере-ед! Дирекция, на середину! Скорым шагом, ма-арш!
Однообразно, будто гвозди вбивали в спину впередиидущих, колотили в барабаны барабанщики; батальоны двинулись в атаку, отбивая шаг.
Французы не отвечали ни на артиллерийскую стрельбу, ни на огонь стрелковых команд в цепи: могло показаться, что предмостное укрепление было очищено загодя, ночью. Но только что пошел в атаку Одесский полк, как ожило и зашевелилось там все и тут же окуталось густым пороховым дымом, и в движущиеся без выстрела стены русских каждая дождавшаяся своего момента вражеская пуля била без промаха.
Только ли это, однако? Нет, все горы впереди заревели вдруг и задымились, бросая навстречу одессцам давно уже приготовленные для этого запасы сплошных и полых снарядов, а также и пуль.
Небо стало уже светлым и чистым этой изумительной, сквозящей и опьяняющей утренней чистотой, когда солнце еще не выкатывалось из-за горизонта и вся долина Черной речки была в белом густом тумане и дыму. И в этом дыму и тумане, роняя убитых и тяжело раненных и тут же смыкаясь вновь, сверкая иногда, в разрывах тумана и дыма, холодной синью штыков, шагал вперед 4‐й батальон под четкую дробь барабана.
Таившиеся в предмостном укреплении зуавы не вынесли вида этой движущейся на них лавины; прекратив пальбу, они бросились толпами кто через мост, кто прямо вброд через речку, на другой берег.
Верные своей боевой тактике, они открыли было пальбу оттуда, с того берега, но пальба эта была недолгой: миновав укрепление, тем же быстрым и ровным шагом одессцы двинулись на мост шестирядной колонной. Однако на мост были заранее направлены пристрелянные французские пушки с Федюхиных высот. На мосту, при разрыве гранаты, был убит командир четвертого батальона и еще несколько офицеров выхвачено было из первых рядов.
