Сырой старик с вяло повисшими седыми усами, подъезжал он то к одной, то к другой кучке, крича:
– Я ваш новый начальник дивизии!
Солдаты же смотрели на него спокойно.
Но вот он разглядел в одной кучке солдат знаменщика со знаменем.
– Какого полка знамя, ребята?
– Костромского егерского полка! – зычно ответил сам знаменщик.
– Ребята! Вы меня не знаете, но зато знаете это знамя! – прокричал Белевцев и, тут же вспомнив необходимую команду, скомандовал довольно удачно, то есть звонко, внушительно и с чувством:
– По зна-мени стройся!
Это и было то самое, с чего надо было начать, – собирать разбредшиеся полки.
Солдаты собрались у своих знамен, и можно уж было свести их в батальоны и потом отвести подальше от выстрелов. Однако далеко не все собрались из тех, кто в состоянии был это сделать.
Можно было подумать, что французы намерены вот-вот двинуться в атаку на русские позиции: так густо поливали они снарядами и пулями правый берег Черной, – и все-таки, несмотря на это, деятельно шла уборка раненых. Правда, команды, особо назначенные для этой цели, еще до начала сражения были отправлены на левый фланг, так как Горчаков предполагал атаковать Гасфортову гору, а не Федюхины высоты, туда же, в долину речонки Шули, была направлена и большая часть медиков, но сражение развернулось совсем не так, как об этом писалось накануне в главном штабе, и огромное число раненых оказалось здесь, около Трактирного моста.
Убирать раненых шли солдаты разгромленных уже полков, только что сами случайно спасшиеся от смерти, и шли опять туда же, где роем носились пули и взрывались снаряды. Это стоило любой повторной атаки, хотя и делалось вполне добровольно, без приказа начальства, без барабанного боя.
К Телеграфной горе были подтянуты два полка из отряда генерала Бельгарда, но Горчаков не думал уже вводить их в дело: отступлением бородинцев проигранное на обоих флангах сражение было закончено.
Сходились и сошлись наконец бородинцы, пропустившие сквозь свои ряды остатки бутырцев и московцев, но как ни подслеповат был Горчаков, все же разглядел он в трубу, что около самой речки, в кустах, взвиваются дымки от ружейных выстрелов, хотя перестрелка была уже прекращена и штуцерные отозваны.
Горчаков послал двух казаков из конвоя привести к себе этих неугомонных стрелков. Помчались казаки вниз и привели виновника беспокойства князя: стрелок оказался один. Это был богатырского роста и сложения рядовой Бородинского полка.
– Ты что там, стрелял? – шепеляво спросил его главнокомандующий.
– Прикрывал отступление, ваше сиятельство, – очень отчетливо ответил бородинец.
– Мне показалось, что еще там кто-то стрелял в кустах…
– Никак нет, ваше сиятельство, я один там был, только я перебежку делал от куста к кусту. Он по дыму стреляет в меня, а я уж из другого места в него ловчусь. А ползуны мои этим временем дальше себе отползают.
– Ползуны? Какие ползуны? – не понял Горчаков.
– Которые раненые, ваше сиятельство… Я троих на себе принес, ну, там еще сколько-то осталось. Я им сказал: «Ползи, братцы, а я вас прикрывать буду…»
– Где же они ползут? Указать можешь?
– А как же не могу, ваше сиятельство! Их и отсюда видать… Вон за тем бугорчиком один прижук, да вот за тем кустиком, рыжеватым из себя, ешшо двоечка.
– Ну-ка подбери их, ребята, – обратился Горчаков к казакам, и те снова погнали вниз своих косматых лошадей, тормозивших на спуске задними ногами.
– Тебя как звать? – спросил Горчаков солдата.
– Первой мушкатерской роты лейб-егерского Бородинского полка рядовой Шелкунов Матвей, ваше сиятельство, – приосанясь, не по форме несколько, но отчетливо ответил солдат.
– Молодец, Шелкунов Матвей!
– Рад стараться, ваше сиятельство!
Бравый вид Шелкунова так успокоительно действовал на главнокомандующего, только что проигравшего большое сражение, что он не мог оторваться от него так вот сразу; кстати, нужно было дождаться и посланных за ранеными казаков.
– Ты в наступление ходил или в тылу оставался? – спросил он Шелкунова.
