Теперь Павел Котов видел ясно, что Анфиса не хуже его, нынешнего, понимала все это еще тогда. Зрелость женского взгляда на семейную проблему – опережающая по сравнению с мужской, как и зрелость детородная. Так определила природа. Сразу после возвращения из армии нельзя делать такого шага юноше, к тому же в одиночку решающему одновременно задачи совмещения с учебой работы, подыскания жилья, покупки элементарных вещей, простого привыкания к гражданским порядкам и личностям. Анфиса была опытной двадцатипятилетней женщиной, когда они вновь встретились после трехлетней разлуки. Она чувствовала, что старится, была расчетливой в любви, а вчерашний танкист, как и до армии, - наивным. Не потерять совершенно голову он никак не мог. Представления Павла об Анфисе были романтизмом девятнадцатилетнего допризывника. Она же во время жизни “в краю далеком” в период расставания вела себя не по-божески, то есть не блюла верность сказанным при расставании прекрасным словам. Теперь в “королевстве кривых зеркал” Павел за ее расчетливость и распутство несет грубые наказания, отвечает перед государством и обществом: платит алименты и доказывает не чистым душами юдовым-грымовым-васяткиным, что он не верблюд, когда они этого пожелают. В критический момент Анфиса притворно утверждала, что хочет иметь от Павла, которого очень любит, ребенка; алименнты ни в жизнь брать не будет. Когда же потом подала на них, то он напомнил ей сказанное. Она ответила: “Тогда я не думала, что будет так трудно”. И вся недолга. Как с гуся вода. Так женщина, на основании полученных революцией прав на неосуждаемый порок, именуемый “свободой”, программировала семейную драму, ломку судеб двух мужчин – взрослого и ребенка, да собственно и своей, понимаемой ею на узкий коммуно-советский манер. Да и неизвестно теперь, кто Сенин отец. Нет с мальчиком внутренней близости, какую все годы хранит сам Павел к павшему на фронте отцу, хотя видел его последний раз четырехлетним. Устроив изначально минированиие семейной жизни, Анфиса подала заявление на вспомоществование за это от Павла, оказавшемся для нее всего лишь нелепо обманутым доверчивым обожателем, который, наоборот, тогда считал Анфису первой, единственной в мире, святой любовью. Зная, что феминистки, живя не во Иисусе, получили от антихристианской власти благословение отныне и до скончанья ее века на просто даже удивляющие свои поступки, Котов больше к этому не возвращался. Однако лучшие годы и чувства были отравлены, хотя, конечно, прекрасно быть юным и даже с такими жизненными приключениями.
Тема коммуно-советских задрыг велика есть. На, так сказать, северном материале Павел постигает ее уже как человек, не лишенный знанья в области отношения полов в эпоху социальных экспериментов, не безоружный перед обманом, а объективно, проникая испытанным взором в разыгрываемые комедии-трагедии. Он понимает, что разрушительный феминизм запрограммирован мировыми сатанистами и внедрен на нашей земле с 1917 года. Ибо они знают: слабая семья – слабое государство, а забывшая о своем истинном предназначении женщина становится нестерпимой для любого мужчины, не говоря уже о мужьях. Народная мудрость о таких гласит: “Ни баба ни мужик”.
Определенно выраженными феминистками являются те жены, которые своих мужей при обращении к ним называют не по имени, а по фамилии. Уже в одном этом заключена отмена всякой женственности, замена ее чисто самочной сутью. Они, как правило, падки до чужих спутников жизни. Такой оказалась Зоя Кипа. Одна ее гибельная связь закончилась несусветным скандалом, стоившем два года назад руководящего места Анатолию Самойловичу, глубоко травмировала их сына второклассника Костю. Недюжинные способности позволили главе семьи “вновь подняться”, стать бесконечно уважаемым всеми директором Советского лесхоза. Очевидное проявление его жизненной силы потрясло даже все на своем веку повидавшего председателя райисполкома Трофима Афиногеновича Рыбова: “Ну, и гигант! Никогда не думал, что можешь так скоро вновь взлететь”.
А Фаина, жена блестящего фотокорреспондента районной газеты и водителя редакционного “Москвича” Игоря Гайнулина, мать его двух дочурок, отличается такими выходками. Она просто совершает надругательство над его природой мужчины. Звонит в вытрезвитель, чтобы забрали “этого пьяницу”, когда он в рот не брал ни грамма спиртного. Такое происходит регулярно. Мелиционеры, убедившись, что у него, как говорят ни в одном глазу, отпускают выдержанного человека домой. Последняя “шалость” Фаины подобного рода произошла совсем недавно, когда Игорь возвратился из Малиновского леспромхоза, где находился в командировке. Перед вытуриванием мужа и отца из квартиры отработанным способом женушка еще вылила ему в лицо горячие щи. На этот раз парни в форме, вновь убедившись, что Игорь свершенно трезв, сказали ему в сердцах:
