Северная корона полностью

— Десятого июня получил отдельную квартиру. От торга. Мой универмаг перевыполнял план, отметили. Две комнаты, кухня, ванная. Как раз для моей семьи. У меня славная семья. Софья, жена, и дочери Роза и Мила… Справили новоселье, и получил повестку из военкомата… Роза в восьмом классе, а Мила в девятом. Софа — лаборантка, институт окончила. Славная у нас семья, дружная… А брат Иосиф — фотограф, и у него дружная семья…

Курицын сказал, ни на кого не глядя:

— Ей-богу, не верится, что когда-то не было войны… А? Не верится?.. Я сирота. Из всей родни одна тетка. Иду на гулянье, она мне завсегда вдогонку: «Поступал бы на учебу, чем гулять-то…» Опасалась, что обженюсь, не хотела того. Зазря опасалась, не дала война обжениться… А у нас в деревнях рано женятся…

Он забросил винтовку на плечо, провел большим пальцем под ружейным ремнем, чтобы разгладить складки, и вышел наружу, заслонив на время кусок вечернего неба, на котором мерцало уже несколько звезд.

Захарьев словно во сне скрипнул зубами и затяжно вздохнул.

— Что вздыхать о мирной жизни, вздохами не поможешь, — сказал Чибисов. — Враги пытаются отнять у нас эту жизнь. Грудью встанем на ее защиту. Немецко-фашистские оккупанты узнают нашу неукротимую ненависть. Мы будем воевать, как велит присяга. До конца. Умрем, но не сдадимся!

— В плену-то несладко, — заметил Афанасий Кузьмич, — Мне сержант Гриднев рассказывал. Понюхал он плена, в лагере под Сувалкамн. Бежал, партизанил, ранили — вывезли на Большую землю, подлечили — в армию. Ноябрь, дождит, холода, а пленные вповалку на голой земле за колючей проволокой. Брюквенная похлебка и то не каждый день, расстреливали пачками прямо из пулеметов, но еще больше мерли от тифа, дизентерии. Как мухи…

— Это одна сторона плена, — сказал Чибисов. — А другая, наиважнейшая? Кто попадет в плен, тот покроет себя несмываемым позором! Драться надо так, чтобы последнюю пулю — в себя!

— Это верно, — согласился Афанасий Кузьмич. — Жаль, из винтовки несподручно. То ли дело пистолетик!

— Гранатой можно подорваться, — сказал Чибисов. — Верно.

И Афанасий Кузьмич принялся развязывать вещевой мешок, вытаскивать какие-то свертки и сверточки — он любил это проделывать, — затем снова спрятал их. Пощалыгин зевнул, потянулся и спросил:

— Можно задать вопрос, агитатор?

— Пожалуйста, — без особой охоты отозвался Чибисов.

— Меня интересует следующее… М-м, нижеследующее… Ты чего, Чибисов, прыщавый?

— Чепуху городишь, — сказал Чибисов. — Элементарно: недостаточное питание.

Сергей дернул Пощалыгина за рукав, Рубинчик сказал: «Не глупите», и Пощалыгин обозлился, пробурчал;

— Фоны бароны…

Повернулся задом, деланно захрапел. Но поспать и в самом деле ему не пришлось.

— Вста-ать! — гаркнул сержант Журавлев. — Сми-ирно!

Все повскакивали — кто на полу, кто на нарах, кто одетый, кто в исподнем. По ступенькам в блиндаж спускался генерал Дугинец, за ним — подполковник Шарлапов и капитан Наймушин, остальная свита теснилась наверху, у входа. Верзила Журавлев, всегда робевший перед начальством, запинаясь, докладывал:

— Товарищ генерал-майор… Личный состав…

— Вольно! — прервал комдив. — Здравствуйте!

В ответ так ахнули, что язычок пламени в светильнике заметался, зачадил и едва не затух.

— Здравия желаем, товарищ генерал!

Комдив усмехнулся:

— Этак потолок рухнет.

Он взял из пирамиды автомат, вынул затвор, заглянул в канал ствола, поворошил солому на нарах, оглядел стены, сушилку — и как будто остался доволен. Спросил:

— Как, вояки, не надоело отсиживаться в обороне?

— Надоело! — сказал Сергей.

— Ничего, потерпите. Наступление не за горами, Сергей близко видел его лицо, сейчас оно словно помягчело — и складки у рта не казались столь резкими, и глаза не такие запавшие, колючие. Правой рукой Дугинец щелкал прутиком по голенищу, левая, больная, вытянута вдоль туловища.

— Ну, вояки, до свидания, — сказал Дугинец и, наклонившись к Журавлеву, доверительно шепнул: — А команду «Смирно», если люди отдыхают, подавать не нужно. Уяснил, сержант?

— Уяснил, — пролепетал Журавлев.

Геперал, сопровождаемый Шарлаповым и Наймушиным, ушел, и тут же по ступенькам скатился лейтенант Соколов:

— Журавлев! Что ж ты подводишь взвод? Разве не знаешь, когда командуется «Смирно» и когда не командуется?

— С перепугу я, товарищ лейтенант. Теряюсь перед начальством.

— Кусается оно, что ли?

— Не кусается, а все-таки… Я даже перед вами теряюсь, товарищ лейтенант.

— Гарантирую: не кусаюсь. — Соколов сбил пилотку, почесал в затылке. — Шут с тобой, робей перед начальством, даже перед взводным. Только перед противником не робей!

— Не, фрицу спуску не дам. — И Журавлев повел богатырскими плечами.

Лейтенант умчался догонять генерала, а Пощалыгин сказал:

— Ты чего, Сергуня, выскочил поперед батьки? Надоело в обороне. Ты думаешь, наступление — это сладко?

— Сладко не сладко, а наступать надо. Гнать надо немца с нашей земли!

— Гнать, — подтвердил Журавлев, думая о чем-то своем. — Гнать… Ребятки, а как генерал-то нагрянул, ух! Я вон тут, а он вон тут. Глядь я невзначай на дверь — батюшки! Генерал! Не упомню, чего командовал, чего докладывал…