Северная корона полностью

— А мне лишку вовсе не требуется, — сказал Афанасий Кузьмич. — Хватает законной нормы.

Картофель был наструган мелко-мелко, в масле, хрустел на зубах поджаристой корочкой. Афанасий Кузьмич глядел мимо сковородки и пил чай.

Часов до пяти вздремнули и снова пилили и кололи дрова, носили воду, чистили картошку — так целый день. Недосекин раздавал подразделениям завтрак и обед, покрикивал на наряд: «Шуруй, шуруй!», ставил на чурбак тарелку с мясом, котелок с печеной картошкой: «Рубайте!» Афанасий Кузьмич в уничтожении даров участия не принимал, хлебал законный суп, жевал законную кашу и глядел куда-то в пространство.

К вечеру устали, отяжелели. Вымыли посуду, подмели пол. Оставалось привести в порядок котел, в котором варилась лапша. На эту работу вызвались Пощалыгин и Курицын. Остальные уже валялись на траве, за кухней, а эти двое скребли стенки котла, отдирали пригоревшую лапшу. Отдирали — и ели. Лапши было много, но это не смущало ни Пощалыгина, ни Курицына.

— Один раз живем, — жуя, говорил Пощалыгин. — Когда теперь попадем на кухню?

Курицын глотал, кивками подтверждая: правильно!

Отделение разлеглось во взводной землянке. Взбивая солому на нарах, устраиваясь повольготнее, Пощалыгин хлопал себя по звонкому, тугому животу и благодушно вразумлял соседей:

— Я точняком говорю: через год войне амба. Откуда знаю? Знаю! Год — и амба! Сразу нужно демобилизоваться и рвать когти на юг. Я лично рвану в Сочи либо в Грузию, на оседлость перейду, во как!

— Ха, доживи сперва, Жора, — сказал Афанасий Кузьмич. — Доживи, понял?

— Доживу! Я везучий!

Курицын заикал.

— Ты чего, курицын сын? — спросил Пощалыгин.

Курицын икал не переставая. Чибисов подал совет:

— Пугнуть надо, тогда прекратит.

Рубинчик возразил:

— Пугнуть — вредно для нервной системы. Лучше попить водички маленькими глотками.

Но Курицын уже не икал, а лепетал:

— Братцы, мутит меня, мутит…

Он приподнял голову — ни кровинки, даже губы побелели, лоб в испарине. К нему наклонился Сабиров:

— Что с тобой?

— Мутит, товарищ сержант… И рези… под ложечкой…

— Пошто заболел?

— Перекушал я, видать, товарищ сержант…

— Точняком, объелся, — сказал Пощалыгнн. — Молодо-зелено, закалки нету. Лапша его и пучит.

Сабиров сходил за санинструктором, привел заспанного дядьку. Санинструктор для чего-то поискал у Курицына пульс, зевнул и сказал:

— Отлежится.

— Может, фельдшера вызвать? — спросил Сабиров.

— К ночи-то беспокоить? Спать полагается. Отлежишься, парень?

— Отлежусь, — сказал Курицын, конфузясь, что из-за него столько хлопот.

Ночью ему сделалось хуже. Тошнило, выворачивало. Курицын вскрикивал, стонал от болей в животе. Лейтенант Соколов, коклюшно кашляя, от Чередовского дозвонился до батальонного фельдшера, поднял с постели. Расспросив и осмотрев Курицына, фельдшер встревожился:

— Как бы не было заворота кишок. Срочно эвакуируем в полковой медпункт. Товарищ лейтенант, выделите одного бойца в помощь.

— Кто пойдет? — спросил Соколов.

— Я, товарищ лейтенант! — И Сергей резво соскочил с пар.

— Пахомцев? Ты ж после наряда, устал.

— Ничего, товарищ лейтенант. Я одеваюсь.

Пощалыгин подмигнул:

— Сориентировался, Сергуня?

«Это верно — сориентировался. Полковой медпункт. Попаду туда — увижу Наташу. Зачем? Не знаю. Просто хочу увидеть. Погляжу на нее — и все».

— Учти, Сергуня, поставит она тебя по стойке «смирно». Она как-никак старшинские лычки носит, а ты рядовой!

Сергей махнул рукой: не мели. И подумал, что не худо б побриться, так он был бы симпатичней.

Санинструктор и Сергей взяли Курицына под руки, повели. Курицын обессиленно переставлял ноги, постанывал. Сергей его уговаривал:

— Потерпи, Ваня, потерпи.

Уговаривал, а сам в это время думал о Наташе. Не о товарище, которому плохо, а о Наташе. Помощь товарищу — это всего-навсего предлог, чтобы повидаться с понравившейся девушкой? Хорош ты, моралист Сергей Пахомцев. Всех судишь по крупному счету, а себя? И себя сужу: товарищу помогаю, но хочу видеть Наташу. И хватит! Вечно эти интеллигентские самокопания. Ничего тут особенного нет: хочу видеть Наташу — и увижу. Как они встретятся, что скажут друг другу? А что они могут сказать друг другу, чужие, считай, незнакомые люди?

До батальонных тылов добрались при забрезжившей заре. Пока будили ездового, пока запрягали лошадь, пока укладывали в повозку Курицына, совсем рассвело. Свежо, росно. Поеживаясь, фельдшер сказал Сергею:

— Товарищ боец, возвращайтесь в роту.

— В роту успею, товарищ лейтенант. Я поеду с вами, помогу вам и в санчасти.

Санинструктор зевнул и сказал:

— Пускай едет, подсобит.

Повозка скрипела, колеса колеили слежавшуюся пыль проселка, лошадь подрагивала пегим крупом, взмахивала хвостом. Ездовой понуро дремал, намотав на кулак веревочные вожжи, и фельдшер с санинструктором дремали. Сергей держал у себя на коленях голову Курицына — лицо маленькое, худенькое, тонкая, цыплячья шея; на выбоинах подводу мотало, Курицын охал, и Сергей уговаривал:

— Потерпи, Ваня, осталось немного.