Северная корона полностью

Кроме Пощалыгина, прозвищами почти никто не пользовался, зато сам автор употреблял их довольно часто и не всегда к месту. Но на него не обижались, зная его характер, пропускали мимо ушей. Один Чибисов вспыхнул, услыхав в свой адрес — Глиста. Губы мелко задрожали, и, обычно выдержанный, он сорвался, закричал:

— Ты на каком основании всем клички вешаешь, унижаешь? Сам ты кто? Ты… ты… пощалыга… прощалыга… Прощалыга — вот кто ты!

Пощалыгин в растерянности захлопал ресницами, хлюпнул носом:

— Я не прощалыга, я человек!

— Прощалыга, прощалыга! — мстительно повторял Чибисов, покрываясь красными пятнами. — Прощалыга — вот твоя кличка!

— Я могу и по морде смазать, — сказал Пощалыгин. Глазки у него заблестели от обиды.

— Кончай базар, — сказал Сабиров, и спорщики разошлись.

Старик Шубников, не отказывавший в ремонте любым чеботам, сучил дратву и вопрошал:

— Ответствуйте, дорогие товарищи, что есть наитруднейшее в атаке?

Ответствовали по-разному:

— Вылезти из траншеи, оторваться от земли. Потому как кругом пули, осколки…

— Преодолеть минное поле. Чуток оступился, забрал в сторонку от прохода — и амба, разнесет вдрызг!

— Спрыгнуть в немецкую траншею. Ежели в пей полно фрицев. Значит, рукопашной не избежать, а это удовольствие, доложу я вам…

Захарьев сказал:

— Самое трудное в атаке — взять врага в плен живым, удержаться, чтобы не расстрелять.

Вторые сутки беспрестанно с юга доносило канонаду. Там шли бои. Но главные бои шли еще южнее, откуда канонаду уже не могло донести из-за дальности, — на Курской дуге.

С утра 5 июля на орловско-курском и белгородском направлениях начались бои с наступающими немцами. За день было подбито и уничтожено пятьсот восемьдесят шесть немецких танков, в воздушных боях и зенитной артиллерией сбито двести шестьдесят три самолета противника. И в последующие дни размах и ожесточение Курской битвы не стихали.

Читая об этом, Чибисов комкал газету, взволнованно придыхал; слушатели покачивали головою, Афанасий Кузьмич бурчал: «И у нас вскорости полетят головушки».

Сабиров сердился: «Пошто, Сидоркин, каркаешь? Не всех же убивают». — «Ясно дело, не всех, которых ранят».

Люди понимали: Курский выступ — решающий участок советско-германского фронта. Но и на других участках затишья не будет. Перешли в наступление наши соседи слева. Скоро и наш черед. Об этом напоминают нацеленные на запад реактивные установки «катюши», стволы тяжелых орудий, всевозможных пушек и минометов. Сейчас они молчат, замаскированные сетями и ветками, но настанет час — и плеснут огнем и гулом. Настанет час — и рванутся на запад танки, которые притаились в лесу, словно замерли перед стартом. Но первой пойдет пехота, пойдет через поле, столько времени бывшее ничьим и где каждая кочка пристреляна противником…

Ох, нелегко оторваться от земли и шагнуть навстречу пулям и осколкам! И кто-то должен подать пример — не мешкая, вылезти по сигналу на бруствер и увлечь за собой остальных. Кто-то — это коммунисты и комсомольцы. Парторг батальона Караханов вместе с комсоргом ходил но ротам и раздавал красные флажки, которые коммунисты и комсомольцы должны донести до вражеской траншеи.

Караханов протянул и Сергею будто игрушечный флажок:

— Держи, Пахомцев! Комсомольское поручение… Сергей принял флажок: шелковистый, крохотный, как у ребятни в детских садах. Такой флажок был зажат в его кулаке в ту первомайскую демонстрацию, когда он восседал на отцовском плече. И у других мужчин на плечах сидели дети и сжимали алые флажки — младшие братья больших, настоящих знамен и флагов. Давно это было и далеко-далеко. Флажок почти тот же, только я уже не тот мальчуган, я взрослый, солдат, который, когда ему прикажут, в рост побежит в атаку по полю, переставшему быть ничейным.

— Товарищи бойцы, — сказал Чибисов, — прошу поближе. Я проведу беседу о наступательном порыве советского воина. Между прочим, это моя последняя беседа в роте.

— Почему последняя? — спросил Рубинчик.

— Переводят в политчасть. Майор Копейчук, полковой агитатор, вызывал, говорит: забираем тебя. Числиться буду в роте, а у них нештатно… Отобедаю и ухожу.

— Слава тебе господи, что последняя, — сказал Пощалыгин. — Надоел ты со своими беседами.

Афанасий Кузьмич заметил:

— Везет же некоторым. Накануне наступления перевестись в полк. Рад небось?

— Я солдат. Куда пошлют, там и служу. Итак, о наступательном порыве…

Пафосные слова, звучный, мужественный баритон, напряженная, синеющая на лбу вена, порывистые жесты — к этому привыкли. Привыкли, а теперь прощаться. Плохо все-таки, когда расстаешься с человеком, к которому привык, хотя он, может, и не во всем нравился. И, пожимая после обеда Чибисову пальцы, Сергей вздохнул. А Чибисов подал руку даже Пощалыгину, сказал:

— Не поминай лихом, Георгий.

— И ты не поминай, — сказал Пощалыгин. — Будь здоров, Аркадий.

— Вопросов больше нет? — сказал Дугинец. — Нет. Совещание закрыто. Желаю вам, товарищи офицеры, в бою ни пуха ни пера!