– Ага, вот именно. Сам я точно не знаю, но Марио, тот, что прислуживает писцам, говорил, мол, посланник этот прибыл из Рима с проверкой благочестия в наших монастырях, да проверки никакой учинить не успел, потому что секретарь его в первую же ночь затащил к себе в келью эту девку и давай из нее бесов изгонять! Ходят слухи, будто она его всего высосала, ну и, чтоб снова взбодрить, стегала кнутом.
– Кнутом? – взвизгнул Паоло, и Лука принужден был сурово шикнуть на не в меру возбудившегося напарника:
– А ну, замолкни! Опасные разговоры!
– Я молчу, молчу! – истово зашептал Паоло. – Только скажи, что с тем секретарем сделают? Марио не рассказывал?
Марио был в своей среде важным лицом, и знакомство с ним весьма льстило самолюбию Луки.
– Мне рассказывал, – подчеркнул он, как если бы беседы с Марио были для него самым обычным делом. – Не повезло бедняге. Сам понимаешь, из-за него вся эта затея с проверкой провалилась. Ну какая теперь может быть проверка?! Посланник папы с позором отбыл в Рим, а еще раньше наши-то снарядили туда донесение: ну и распутников, мол, вы прислали в нашу святую обитель!.. Ну а секретаря тут оставили: ответ за все держать. Посланник же столь разъярился, что начал пить. Остановившись на постоялом дворе, он выпил сряду пять кружек вина с водой, и кружек столь больших, что каждая могла вместить три обыкновенные кружки. И что ты думаешь?! К вечеру того же дня помер! Кто говорит, что от злости, кто говорит – от какой-то необычной болезни, другие утверждают, что от воспаления горла. Как бы то ни было, наказание Господне поразило его внезапно и быстро. А вот секретарю худо пришлось. Он лишен всякой чести, достоинства, сана, бенефиций. Надели на него рубище, дали в руки деревянное распятие и отвели в вечную тюрьму.
– Где же? – начал озираться Паоло. – В какой камере?
– Да не у нас! – отмахнулся Лука. – Если бы у нас, его бы хоть кормили! Беднягу же заточили в верхней келье того самого монастыря, который он осквернил своим блудодейством. Двери в ту келью заложены наглухо, чтоб ни выйти из нее, ни войти никто не мог.
– Ни войти никто не мог? – в священном ужасе повторил Паоло. – Он, стало быть…
– Вот-вот, – сурово кивнул Лука. – Дана ему одна чаша воды и один ломоть хлеба, одна посудина масла и факел. А распоряжение от Совета инквизиторов такое: держать его там замурованным, чтоб жил столько, сколько достанет ему продовольствия и сил.
– Сколько достанет ему продовольствия и сил… – эхом отозвался Паоло, вообразив себе жуткое зрелище медленного умирания. Впрочем, поскольку вся его служба тюремщика состояла именно в созерцании такого медленного умирания, он довольно скоро ободрился и с новым сожалением воззрился на простертое на лавке тело: – Да, но с ней-то что делать?
– Как что делать? – пожал плечами Лука. – Померла так померла, нам же хлопот меньше. Бери ее за ноги, да пошли. Нет, лучше за плечи бери – ты помоложе, сил у тебя побольше.
– А ежели она только лишь в бесчувствии? – не унимался Паоло. – Ты не знаешь, когда баба в бесчувствии, с ней побаловаться-то можно или как?
– Вот именно – побаловаться разве что, – фыркнул Лука. – Ну что за прок с такой бабы? Деревяшка – она и есть деревяшка. Впрочем, ежели невтерпеж – давай, валяй. А я не буду – нет уж, спаси господи.
– Ну хорошо, – кивнул Паоло, хватая узницу за плечи. – Пошли, хватит тут стоять.
– Погоди, дай заверну. Что ж как попало дело делать? – Лука с ворчанием развернул подобие савана – кусок грубого белого полотна – и накинул на тело. – Гляди, голову замотай хорошенько!
«Вот еще, время терять, – подумал Паоло, все мысли которого теперь были в портовом кабачке, где собираются шлюхи. – Какая уж теперь разница?»
Конечно, хлопот своей небрежностью он себе наделал немало, потому что угол ткани все время норовил съехать с лица покойницы, а этого Лука никак не должен был заметить. Паоло так старательно удерживал предательский лоскут, что ничего вокруг не видел, устал как собака, и к тому времени, как они погрузили тело в лодку и добрались до укромного места на берегу лагуны, где издревле «хоронили» узников Карчиери, ему хотелось одного – поскорее отделаться от трупа. Однако надо было еще привязать камень к ногам.
Ночь давно уже наступила, и поднялся ветер. Вода плескалась о берег – беспредельная, незримая, и ее черная зыбь наполняла душу тревогой. Ветер рвался, плакал и кружился в небе, полном больших облаков; самый малый, последний след пожара, обагрявшего запад, исчез. Порою луна появлялась в разрывах туч; она плыла, пробираясь от одного просвета к другому, потухая почти тотчас после того, как вспыхнет, и обливая на минуту своей струей сумрачные волны, оставляя на них тусклые желтовато-серые и мрачно-зеленые пятна. В этих промельках света едва можно было успеть различить необъятный круг небесного купола; земля на горизонте чудилась лишь узкой полосой цвета угля; все остальное пространство поглотили трепещущее море, мутный туман и плотные тела облаков.
