— Молодцы кадеты! — бодро и дружелюбно произнес Николай Бестужев. — Запомните: если нас постигнет неудача — вам надлежит довершить в будущем начатое нами дело. А сейчас, налево кругом! Шагом марш! — как на ученье приказал он.
Посланцы дрогнули и, подчиняясь приказанию, замаршировали прочь.
— Присутствие этих милых птенцов рядом с усатыми гренадерами, поистине, оригинально окрасило бы наше восстание, — глядя им вслед, со вздохом сказал Михаил Бестужев.
— Участие детей в таком деле — небывалый факт в летописях истории, — задумчиво откликнулся старший брат.
— Но каковы русские ребята! — восторженно воскликнул Александр. — Напиши о таких — скажут выдумка…
— Смотрите-ка! — раздался чей-то удивленный возглас. — Попы зачем-то к нам!
Из придворной кареты, остановившейся у главного штаба, вышли два старика священника. Один, осанистый и русобородый, остался у кареты, держась за открытую дверцу. Другой, щуплый петербургский митрополит Серафим, придерживая полы длинной тяжелой рясы, шел прямо к каре.
Толпа расступалась. Солдаты ждали, что будет. Некоторые сняли шапки. Другие только подтянулись. Кругом погашало.
— Воины, — задребезжал в морозном воздухе старческий голос. — Воины! Вы против бога и отечества поступаете: Константин Павлович письменно и словесно трикраты отрекся от российской короны. Синод, Сенат и народ присягнули государю Николаю Павловичу. Вы только одни дерзнули восстать супротив вашей священной обязанности. Я, первосвятитель церкви, умаливаю вас — успокойтесь! Не пролейте крови одноземцев ваших. Отказался, точно отказался царевич. Коли не верите мне, — он высоко поднял над головой золотой крест, — сему кресту поверьте…
— Вы так же можете быть обмануты, как и мы, — прозвучал в настороженной тишине голос Каховского. — И зачем только нас уговариваете не приступать к кровопролитию? Силой слова и креста убедите противную сторону не проливать нашей крови. Поглядите туда, владыко. Видите, что затевают там. Пушки против нас выкатывают.
— Ступай к ним! Тут тебе нечего делать, — послышались негодующие возгласы.
Солдаты надели скинутые шапки. Из их рядов раздавалось:
— Ступай прочь, николаевский калуфер. Не верим тебе. Пора тебе помирать, а не морочить народ!
— Ты сам за две недели двум царям присягал!
Кто-то дернул его за длинную рясу:
— Поворачивай оглобли, старик!
— Да попроворней, чего оробел!
— Безбожники, исчадия ада… — шептал Серафим трясущимися губами и, пугливо пятясь, отступал.
На груде камней и досок, возле лесов строящегося Исаакиевского собора, мещанин в расстегнутом кафтане, с грязно-малиновым шерстяным шарфом на шее рассказывал:
— Видя такое варварское на все российское простонародье притеснение, Константин Павлович и вознамерился уничтожить оное. Съездил он к австрийскому королю. «Одолжи, говорит, тысяч сто войска, а то мои господа благородные первеющими мерзавцами и подлецами объявились. С престола меня вон долой, чтоб я за простой народ не стоял…»
— Господа — первеющие подлецы и есть, — уверенно послышалось в толпе.
— Не все подлецы, — сказала женщина, повязанная платком, с заячьей муфточкой в руках, — поглядите хоть на этих, что перед солдатами расхаживают. Явно — господа: погоны золотые, обличье тоже благородное. И разговор, сама слышала, учтивый. А ведь вот, забыв высокое свое положение и богатство, грудь под пули подставляют. И за кого, спрашивается? А ну-ка, рассудите!
Мещанин заглянул женщине в лицо:
— Чего ты, сударыня, в военном деле понимаешь?
— Дело не военное, а народное, — заступился за женщину парень с топором за ременным поясом.
— Эт-то так. Ишь, народу и впрямь сколько привалило…
— Держись, Микола! — звонко и насмешливо крикнул кудрявый каменщик в фартуке, сидевший верхом на толстой балке постройки. И, подбросив шапку, поймал ее на лету концом сапога.
— Дядь, дай ружжо подержать, — попросил мальчик в огромном картузе, закрывающем его лицо до румяных щек
Гренадер улыбнулся в бороду.
— Подержь…
Мальчишка стал на цыпочки и старался заглянуть в дуло.
— Нет, что ж, бывают и господа, за народ которые, — примирительно начал было обстриженный в скобку, судя по «оканью», ярославец.
— Ух ты, разжалобился… господский заступник, — подбежал к нему сухопарый человек в поношенной шинели. И лицо его было сухонькое, с белокурой бородкой, и взгляд серо-голубых глаз острый, хватающий. — Под пулями стоят, дескать, господа благородные. Скажи, отвагу нашел в чем. Нет, кабы хоть одного из них кнутом отодрали, вот бы я поверил, что поравняли они себя простому народу.
— Долго ль, коротко ль, а сего им не миновать, — поддержал его въехавший в толпу извозчик.
— Константин, сказывают, народ у господ не дольше, как на шесть месяцев оставит, а там под себя возьмет. Царские будем.
— Смышлен, видать. Башка на плечах не зря болтается, — ухмыльнулся кудрявый парень.
— Робя, гляди, генерал расскакался больно! — крикнули с верхних лесов, и над головами пролетели камни, щепки и палки в генерала Воинова, подскакавшего к переднему ряду каре.
— Не галдите! Чевой-то лопочет, не слыхать…
— Гони его, улю-лю…
