А платья, сшитые под руководством Жоржет, вызывали общее восхищение. Только вот в этом, последнем, таком воздушно-легком, что-то не ладилось. И Жоржет волновалась. Она то отбегала на несколько шагов и, прищурившись, рассматривала платье, то снова бросалась к Улиньке и перекалывала воланы, то опускалась на колени и что-то подрезала или собирала в складки и при этом без умолку болтала, споря или соглашаясь с советами старшей из сестер Раевских — Катериной Орловой. Сама Елена Николаевна безучастно относилась к своему будущему наряду. Улинька тоже стояла молча, пожимая время от времени непривычно обнаженными плечами.
— Мне кажется, что сюда более всего будет идти голубой бант, — авторитетно сказала Катерина Николаевна и взяла из рук Груши широкую голубую ленту.
— Никогда! — вскрикнула Жоржет. Приложив к виску указательный палец, она на миг задумалась. — Надо вот этот!
Моток бледнорозовой ленты с легким свистом заскользил в ее проворных пальцах и превратился в пышное шу.
— Булявка! — приказала Жоржет.
Груша подала бархатную подушечку, утыканную булавками. Розовое шу опустилось на светло-серый тюль. Улинька вскрикнула и подняла руку.
— Ты что? — спросила Катерина Николаевна.
— Булавка уколола, — тихо ответила Ульяша. Рубиновая капелька крови набухла на ее груди и скатилась на тюль.
— Oh mon Dieu! note 1 — в ужасе всплеснула руками Жоржет.
— Какая досада! — недовольно поморщилась Катерина Николаевна.
— Пустяки, — равнодушно сказала Элен.
— Да здесь и не будет видать, — ласково зажурчал Грушин голосок, — ведь как раз на этом месте розеточка приходится…
Чуть покраснев, Уля глядела на алое пятнышко.
— На вот, оботри, а то другая капнет, — бросила ей Груша обрезки кружев.
В дверь просунулась лисья мордочка Клаши:
— Михаил Федорович и Василий Львович пожаловали. Видеть вас желают незамедлительно…
— Зови их сюда, — приказала Катерина Николаевна.
Яркий румянец разлился по лицу и по открытым Улинькиным плечам.
— Дозвольте снимать? — торопливо спросила она.
— Но я еще не кончила примерять, — запротестовала Жоржет.
— Ничего, Улинька, стой, как стояла, — сказала Катерина Николаевна. — Пусть мужчины решат, хорошо ли будет платье и… хороша ли ты в нем, — прибавила она с улыбкой.
Елена пожала плечами.
Михаил Федорович Орлов, оглядев Улиньку в лорнет, очень похвалил платье. Жоржет церемонно присела.
Василий Львович, или, как его называли дома, Базиль, младший сын старухи Давыдовой, тоже похвалил туалет, но лицо его выражало недовольство.
— Нехорошо из человека делать манекен, — сказал он по-французски.
— Но это так удобно, — недоумевающе поглядела на него Орлова, — ты видишь, она сложена совсем как Элен.
— Пустяки, Базиль, — поддержал жену Орлов, — в общем, пленительное зрелище.
— Матроны древнего Рима, наряжаясь, имели обыкновение втыкать булавки в грудь своих невольниц, — с укором проговорил Базиль.
Катерина Николаевна обиженно поджала губы. Орлов по-французски стал уговаривать Базиля не сердиться.
— Имейте в виду, что Улинька понимает почти все, — предупредила Элен.
— Неужели? Как это мило! — и снова на Улю был направлен золотой лорнет Орлова и пристальный взгляд Василия Львовича.
— Ты в самом деле понимаешь нас, Улинька? — спросил Орлов.
— Oui, monsieur note 2, — ответила она и при этом так радостно-кокетливо взглянула на Базиля, что все засмеялись.
— А ведь ей удивительно идет этот наряд, хотя она немного смуглей Лены! — заметил Базиль, любуясь Улинькой.
— Это потому, что у нее такой яркий румянец, — сказал Орлов.
Около полуночи Улинька уселась на низенькой скамеечке в ногах у барышни, чтобы, по заведенному Еленой Николаевной обычаю, почитать ей перед сном.
Елене Николаевне очень нравилось, как мягко звучал при чтении Ульяшин голос. В особенности, когда она читала стихи.
Их она читала не совсем так, как учила Елена Николаевна, а по-своему.
В этот вечер читали записанные в альбом стихи Пушкина, и в голосе Ульяши было много грустной нежности.
— Ты понимаешь ли, как это хорошо? — вдруг перебила ее Елена.
— Чудесно описывает любовь господин Пушкин, — вздохнула Уля.
— Ведь это из будущего романа, — сказала Елена. — Прочти-ка еще раз.
Улинька опустила альбом на колени и повторила наизусть:
— Улинька! — воскликнула Елена. — Да у тебя замечательная память!
Улинька молчала.
— Ну, что же ты?
В ответ раздались всхлипывания.
— О чем ты плачешь? — Елена спустила с кровати босые ножки.
Ульяша быстро подала ей вышитые бисером туфли и попросила:
— Дозвольте мне уйти, барышня.
— Да отчего же слезы? — допытывалась Елена.
Уля сжимала губы, но они непослушно вздрагивали.
— Так не скажешь?
— Увольте, барышня…
— Ну ступай.
В канун двойных именин — бабушки Екатерины Николаевны Давыдовой и внучки Екатерины Николаевны Орловой — в Каменском доме шли последние приготовления к этому семейному торжеству.
