— Беглец не имеет права на гостеприимство старшины юрта! — крикнул в запале Азамат.
Аксакалы закачали бородами:
— Зря упрямишься, парень!
— Верно говорят: злого повесят, а смирного согнут еще ниже, но пощадят!
— Покорную голову меч не сечет!..
Но Азамат уже ошалел от обиды и ярости:
— И в Оренбурге перед губернатором шею не согну! Раз вы, отцы, меня сочли виноватым, приму любое наказание. Сам в тюрьму приду. Без конвоя!..
И он выбежал опрометью из горницы.
В сенях его поджидала заплаканная Танзиля.
— Прощай, красавица! И ты меня заклеймила! — едко сказал Азамат, заглянул в ее глаза и увидел, что она его пожалела.
— Нет, ты пострадал за святое дело!
— Спасибо! — голос Азамата дрогнул. — Спасибо! Всегда верил, что ты добрая.
Танзиля повела его на задний двор, за сараи.
— Там, за изгородью, лошадь тестя, я оседлала, набила тороки продуктами. У твоего дома солдаты. Скачи в горы, агай!
Азамат надменно скривил запекшиеся губы:
— Не сяду в чужое седло! Не конокрад я, не вор, не стану прятаться!..
Он оттолкнул всхлипнувшую Танзилю, вышел из калитки и крупными твердыми шагами направился к своему дому. Весь аул уже проведал о возвращении Азамата, но со срамом, а не с почетом. Из домов высыпали и стар и мал, расступились, пропустив вперед Азамата, и пошли за ним в глубоком молчании, как на похоронах.
Солдаты из Уфимского стрелкового русского полка, завидев Азамата, вскинули штыки, но он сам протянул им руки:
— Вяжите!
Его заковали в кандалы и пешего повели в Оренбург под охраной казаков. Те беспечно насвистывали, покачиваясь в седлах, Азамат же ожесточенно уминал сапогами заметенную сыпучим снегом дорогу.
На кухне дома Ильмурзы билась в рыданиях Танзиля, кусала себе пальцы, чтобы не завопить в голос:
— Дурень! Сам, по своей воле пошел в темницу! О-о-о!
Вышла из горницы Сафия, ведя за ручонку Мустафу, усмехнулась презрительно и кичливо:
— Стыд, сущий стыд убиваться из-за труса!
— Азамат не трус! Он под знамена Салавата ускакал с войны!.. А ты помоги спасти его, сверши божье дело! Твой отец — начальник кантона, сам князь не откажет Бурангулу. Напиши мужу Кахыму, чтобы он заступился за Азамата.
— Мне не подобает вмешиваться в мужские дела.
— Речь идет о спасении невиновного человека!..
— Да ты не влюбилась ли в этого Азамата?
Кухарки, служанки с таинственным видом заулыбались, прикрывая платками рты.
— Влюбилась! — отважно призналась Танзиля и с раскаленными горем глазами, с трясущимися синими губами пошла на Сафию. — Он клятву верности Салавату выполнил!
— Хвали, хвали смутьяна! — хихикнула, попятившись, Сафия.
— И Кахым от Салавата не отрекся!
— Ты моего мужа не равняй с этим босяком! — Подведенные сурьмой глазки Сафии щурились враждебно. — Мой Кахым в высоких офицерских чинах! Не станет он защищать беглого.
— Не знаешь ты своего мужа, оказывается, — устало вздохнула Танзиля, напоследок всхлипнула и резко ушла во двор, к колодцу, долго там швыряла в лицо пригоршни студеной воды, чтобы хоть как-то унять пламень тоски, рвущей душу.
Узнав о бунте башкирских полков в Муроме, о том, что две сотни ушли на Урал, князь Волконский был потрясен: «А я-то им доверял!..» Вместе с тем старик не на шутку перепугался — если две сотни обученных, отлично вооруженных мятежников начнут партизанскую войну, то как с ними совладать? Гарнизоны в крепостях — немощные инвалидные команды. Башкирские полки на границе — из старослужащих, и многие из них помнят Пугачева и Салавата, пожалуй, и помогали вождям восстания, но счастливо ускользнули от каторги. Сохранят ли они теперь верность России?.. Сейчас князь раскаивался, что торопливо отправил стрелковый полк Белякова из станицы Бакалы и оренбургских казаков атамана Углицкого в Петербург, а можно было бы их задержать — как бы пригодились!..
Успокаивало, что заводила мятежа сотник Азамат Юлтимеров добровольно явился с повинной и заточен в оренбургском каземате.
Азамата усиленно обхаживали оренбургские муллы и правитель губернской канцелярии Ермолаев, уговаривали, чтоб обратился к башкирам с пожеланием — бунтовать грешно, Салават-батыр не возвращался, в годину ратных испытаний надо по долгу чести и по примеру отцов, дедов, по заветам старины честно воевать против врага.
Сперва главарь смуты упирался, бушевал: «На казнь пойду, а не отрекусь от Салавата!», но постепенно смирился, сказал:
— Аллах наказал меня за отступничество, лишив жены и детей! Принимаю эту кару Всевышнего — виноват, сам заслужил.
И подписал обращение к народу.
Алексей Терентьевич Ермолаев сбился с ног — то мчался на тройке в тюрьму, то в кафедральную мечеть к оренбургскому имаму, то к переводчикам канцелярии, которые строчили под его диктовку сразу по-башкирски обращение, то к заболевшему от волнения князю.
Григорий Семенович хоть и прихворнул, но выползал на утренние прогулки, ковылял, опираясь на палку, по заснеженным тихим улочкам, а вернувшись в губернаторский дом, молился коленопреклоненно, со слезами о даровании скорейшей победы и над французами, и над мятежниками.
