Наконец медведка, улучив момент, выскользнул-таки из крепких объятий, свалился в воду и поплыл. Мать, очевидно, подумала, что детёныш захотел размяться, порезвиться, а потом вернуться на прежнее место, и не преследовала единственное своё чадо. Но она ошиблась. Каланенок довольно быстро проплыл десяток метров, что разделяли нас, и выкатился на берег. И только тогда каланиха спохватилась и с тревожным писком поплыла на выручку.
Медведка засеменил ко мне, на ходу стряхивая со шкуры воду. Ростом он был не больше кошки. Стараясь не делать резких движений, я извлёк из кармана варёную треску, положил возле ног. Каланенок приблизился вплотную. Сначала он обнюхал ноги, затем пищу, потом задрал морду и уставился молочными глазками в моё лицо.
Я поднял детёныша и посадил на колени. Он тотчас принялся массажировать передними лапками тело — изгонял из шубки влагу. Этот инстинкт малыш усвоил прочно и основательно. Инстинкт самосохранения, инстинкт боязни человека ещё не обременил слабенькую головёнку.
Мать между тем всё с тем же тревожным писком вышла из воды. Она шла прямо на меня, давнего своего врага, но меня, уверен, не видела. Она видела только своего детёныша. Надо бы подбросить ей малыша, не рвать материнское сердце, но я продолжал сидеть и не шевелился. Я был как бы загипнотизирован этим зрелищем: мать, спасая своё дитя, сама идёт в руки врага. Не раз и не два в долгих скитаниях по северу я видел подобное среди зверей и птиц и всякий раз вспоминал мать человеческую… Воистину каменное, заросшее мхом сердце надо иметь, чтобы убить в такой момент каланиху. Но именно так поступали охотники: ловили детёныша, родительница бежала на помощь, и человек хладнокровно, в упор расстреливал зверя. Если бить издалека, можно ненароком попортить сказочную шкуру, а с близкого расстояния несложно попасть точно в глаз…
Каланиха ближе, ближе… Я продолжал неподвижно сидеть с медведкой на коленях. Она может покусать, челюсти у неё сильные, зубастые, как у овчарки, но зверь — я был уверен в этом — не пустит в ход клыки. Никогда ещё калан не кусал человека. Ни в наше время, ни сто, ни двести лет назад.
Каланиха поравнялась со мною. Вскинувшись на задние ласты, она положила передние на колени, зубами схватила детёныша за холку и отпрыгнула вместе с ним. Так женщина берёт из чужих, неловких рук своего ребёнка: подержал, позабавился — и будет. Неровен час, уронишь.
Она отпрыгнула к самой кромке пролива. Ещё секунда — и соскользнёт в воду, там спасение, безопасность. Но не соскользнула. Оглянулась. Я поспешно разломил варёную треску и бросил половину к её ногам. Каланиха некоторое время в раздумье поглядывала то на пищу, то на меня, затем положила каланенка на камни и, обнюхав треску, стала есть её. Подкатился детёныш и тоже принялся уплетать за обе щеки; самка тотчас оставила трапезу. Мать она заботливая, не в пример самке котика, которая занята только тем, чтобы завлечь самца-секача, и способна оттолкнуть от сосцов голодного, почти беспомощного малыша.
Я скормил зверям остаток рыбы. Каланиха легла; своего малыша она посадила на грудь и удерживала его цепкими лапами, потому что он норовил вырваться и убежать ко мне. Чем-то я ему приглянулся.
Остальные звери продолжали лежать в воде. Ни один не решился выйти на берег.
И пришла мне вдруг такая идея… Сделать так, чтобы каланы не опасались меня и моих товарищей. Подавить в них инстинкт боязни человека. Восстановить утраченное доверие. С помощью единственного, но могучего оружия — ласки. Время есть, здесь мы пробудем не меньше месяца.
Геологи поддержали меня, хотя и не были уверены в успехе этого предприятия. Память у животных неплохая, лихую, разбойничью славу человека не так-то просто им забыть…
Я попросил парней пока не показываться в калановой бухте. Сразу несколько человек могут сильно напугать зверей. Пусть они привыкнут сначала к одному.
По утрам мне некогда было заниматься своим экспериментом: выполняя обязанности рабочего, я до вечера пропадал с геологом в маршруте и в бухту приходил лишь в сумерках. Первые три дня все каланы, кроме знакомой самки с детёнышем, которых я уже знал "в лицо", подхватив малышей, шлёпались в воду и оттуда пугливо следили за мною. Потом ещё одна самочка с каланенком не бросились спасаться в пролив при моём появлении. В благодарность я подкормил зверей треской. Затем доверилась другая.
Через полторы недели животные уже не боялись меня, правда, и вплотную не подпускали, не разрешали погладить. До темноты я просиживал в калановой бухте, и каждый вечер открывал в неведомой мне жизни что-то новое, удивительное…
