Не рискуя вплотную приблизиться к животному и снять с рогов верёвку, начальник отряда метра за три до зверя обрезал её. Поспешно отошёл подальше, стал наблюдать.
Через некоторое время огромная туша пришла в движение. Сохатый поднимался долго. Но вот он на ногах. Повернул голову, глядя на нас. Затем поспешно пошёл в противоположную сторону, сильно припадая на левую переднюю ногу и не пытаясь сбросить с рогов обрывок верёвки.
— Иди, милок, иди, — как человеку, сказал зверине начальник отряда. — Знать, долго тебе жить, коль от такой страшной смерти увильнул…
Мне причудились непонятные звуки за дверью барака, и я проснулся. Прислушался. Нет, всё тихо. Лишь привычно стучал двигатель на буровой. Показалось… А, ясно! Приснился старик эскимос, промышлявший песцов в своём колоссальном охотничьем угодье, равном территории Франции. Наша буровая стояла на северной границе угодья охотника, на побережье Ледовитого океана, и он недели две назад навестил нас, возвращаясь из чукотской глубинки. Добыча, десятка три окоченевших на морозе песцов, покоилась на нарте, запряжённой цугом одиннадцатью рослыми и дьявольски злобными ездовыми псами. Свою погибель зверьки нашли в капканах, настороженных в ледяном безмолвии арктической тундры.
Я спал крепко и не слышал, как пришли парни с ночной смены, как позавтракали, отправились на работу ребята утренней смены. Судя по парку, поднимавшемуся из носика заварного чайника, произошло это совсем недавно.
На Севере властвовала полярная ночь, и горевшая круглые сутки яркая электрическая лампа освещала обшитые фанерой стены барака, обитую оленьей шкурой дверь, "буржуйку", горку угля возле порога, ряды нар. В углах нашей хижины наросла наледь, изморозь, разбегавшаяся лучами. За замёрзшим оконцем просвечивал пунктир горящих ламп. Они освещали тропку, бегущую на буровую. Электричество вырабатывал буровой двигатель.
Вчера выдалась трудная вторая смена, наломались изрядно, и я вновь стал засыпать, когда за дверью кто-то закряхтел и глухо закашлял. Может, опять наведался старик эскимос? Человек он, по европейским понятиям, чрезмерно стеснительный (северный житель, не в пример бледнолицым, считает за тяжкий грех хоть чем-то обременять людей). Верно, топчется промысловик возле двери, не решается войти.
Я слез с нар, натянул лохматые собачьи унты, накинул полушубок и толкнул ногой дверь. Она стыло заскрипела и отворилась. В горницу, теснясь и толкаясь, влетели клубы сухого морозного пара. Когда они немного разошлись и я глянул на заснеженную площадку перед нашей хижиной, освещённую яркой лампой, висевшей над "парадным" входом, руки, ноги мои, всё туловище как бы разом одеревенели. Любой здравомыслящий человек на моём месте поспешил бы захлопнуть и забаррикадировать изнутри дверь. Я это сделал с опозданием на несколько минут, ибо не мог пошевелить даже пальцем…
Судя по гигантскому росту, белый медведь был самец весом центнеров восемь, не меньше. Он стоял в трёх метрах от порога и настороженно глядел на меня, вытянув длинную шею.
Небольшая, изящной формы голова, нос с аккуратной и красивой горбинкой, оканчивающийся влажночерной подушечкой. Пасть зверя была полуоткрыта, синий язык вывален. С кончика языка свисало что-то тёмное. Что именно? Я не поверил своим глазам: вырванный с цепью из потаска — короткого бревна — песцовый капкан!
С осени дважды белые медведи наведывались к нашему жилищу.
В конце сентября заявилась самка с двумя изрядно подросшими детёнышами. По милости этой семейки мы чуть не сгорели. Самка сорвала подвешенную на морозе с внешней стороны барачной стены целёхонькую оленью тушу и со своими чадами прикончила её без остатка. За трапезой зверей мы наблюдали сквозь оконце, оттаив дыханием замёрзшее стекло. Они драли когтями затвердевшее мясо, запихивали его в пасть и громко, смачно чавкали. Насытившись, мамаша прилегла отдохнуть, а малыши, если можно назвать малышами десятимесячных медведей ростом с датского дога, решили порезвиться. Они вспрыгнули на низкую плоскую крышу барака. Конечно же, не оставили без внимания, потрогали горячую железную трубу, выведенную от "буржуйки" через крышу. Обожглись, заревели. Заботливая мамаша тотчас пришла им на помощь. Доски потолка ходили ходуном и трещали, готовые вот-вот переломиться под многопудовой тяжестью зверя. Парни расхватали карабины. Но доски потолка, слава богу, выдержали. Медведица, верно, тоже обожглась. Рассердилась. Как врежет лапой по трубе! Докрасна раскалённые колена внутри барака разошлись, попадали на пол, незакреплённая "буржуйка", наполовину разрезанная железная бочка, сместилась с железной подставки, красные угли посыпались на доски. А доски-то в мазуте, горючее с буровой подошвами натаскали. Пламя тушили спальниками, сбивали полушубками. Пока боролись с пожаром, звери ушли.
