В эти годы капитализм на Севере России только начинал наверстывать упущенное. Архангельские газеты начала века рисуют колоритную картину начинающейся «промышленной лихорадки»: «В настоящее время одна из крупных шведских промышленных фирм ведёт переговоры с правительством о продаже на реке Печоре леса на сруб...»; «Сим объявляется что Управлением государственным имуществом Архангельской губернии выданы германскому подданному Станиславу Францевичу фон Вышемирскому дозволительные свидетельства на разведки: в Печорском уезде Архангельской губернии каменного угля, медной руды, серного колчедана, железной руды, горючего сланца»; вышел в рейс к острову Шпицберген ледокол «Ермак»; заканчивается колонизация Кольского полуострова; открыт телеграф от Кеми к Мурману, по Мурману и в Усть-Цыльму — вот далеко не полный перечень событий, будораживших некогда «сонную» Архангельскую губернию. Однако вместе с тем полная архаика быта, раскольники поморского толка с их религиозной непримиримостью, где даже обычный православный священник был вынужден выступать как миссионер. В очень серьезной книге «Печорская старина», посвященной описанию рукописей и архивов церквей Низовой Печоры, Ончуков, пользуясь необычным для научного исследования стилем, так суммировал свои впечатления о русском Севере: «За редкость на Печоре телеги, ездят все больше верхом, а кладь возят на волокушах, и тут же, в этих бездорожных селах тянутся столбы телеграфа, проволока которого, как нервы, соединяет этот живой кусочек давно прошлой жизни с действительностью XX века, кипящего в остальной России». Ончуков прекрасно осознавал, что «когда Печора покроется заводами, которые с занятием в качестве рабочих местных крестьян будут привлекать и полчища « бродячей Руси» из центров России, это нашествие, в конце концов, свалит старую культуру Печоры, а с её упадком постепенно исчезнут и былины... Может быть, это и необходимо, как одна из стадий промышленного роста страны, но это грустно».
«Северные сказки» — сборник необычный. Иллюзия соприсутствия, а отсюда и сопереживания настолько велика, что читатель постепенно начинает ощущать себя слушателем, а записанный текст становится адекватным устному исполнению. Эти сказки не только доставляют истинное духовное наслаждение, но и удивляют пестротой сюжетов, изысканностью народной речи, глубоким внутренним трагизмом. В них жизнь русского народа, его вера в правду и справедливость, его радость и страдание, любовь и ненависть. Эти сказки — образцы поразительного мироощущения русского народа, который в своём творчестве, даже рисуя ситуации трагические, всегда нес свет вечного оптимизма.
Интерес Ончукова к личности сказочника не был праздным. Исследователь поставил и частично решил проблему, необходимую, пользуясь словами М. К. Азадовского, «для понимания процессов устного творчества: школа и личное начало». Эту проблему успешно разрабатывала отечественная фольклористика, исследовавшая творчество известных сказочников (А. К. Барышниковой, Ф. П. Господарева, И. Ф. Ковалева и многих других). В один ряд с ними можно поставить и «открытого» Ончуковым А. В. Чупрова — «рассказчика-эпика», который рассказывает «сказки так, как они, может быть, должны были говориться в старину». Вместе с тем сказки Чупрова, несомненно, произведения нового, пореформенного времени с ярко выраженной антиклерикальной и антимонархической тематикой. Вот, например, небольшой отрывок из сказки «Царь и черепан»: «Поехали, спрашивает государь: «Что, черепан, разве государь-от у нас дик?» — «А как государь не дик: у бояр полны погреба денег лежат, да все их жалует, а у нужного, у бедного с зубов кожу дерет, да все подать берет». — «Черепан, есть люди, которы говорят: тот дороже всего, у кого жона хороша?» — «А это, надо быть, поп, либо старец: ти до хороших жон добираются!»
