— Стреляйте в любую тень! — крикнул Тимаков, прохаживаясь за спинами солдат. — В любое движение!
Бухнула винтовка слева. Будто в перекличке несколько выстрелов произошло с противоположной стороны, и опять стало тихо.
— Вроде нет никого, — сказал кто-то. Кажется, Штальброк.
Сначала я вглядывался в ночь и пляску огня глазами, силясь разобрать хоть что-то за линией костров, затем распустил жилки. Но даже с Терстовой настойкой мне, оказалось, дотуда не дотянуться. Максимум — до начала спиленной аллейки.
— Видишь что? — спросил я усатого пехотинца.
Тот приник к винтовке:
— Далеко. Оно как бы… — Он задержал дыхание, щекой приложившись к ложу, дослал патрон: — Вроде и мельтешит кто-то…
— Где? — насторожился я.
— Чуть левее от ворот.
Ствол винтовки качнулся.
Бух! Пехотинец послал пулю в видимую ему одному цель. Рядом тут же возник Тимаков:
— Попал?
— Да кто ж его знает?
Втроем мы всматривались в расчерченную искрами темень. В окнах справа и слева тоже напряженно застыли люди. Мне вдруг показалось, что кто-то прыгнул через огонь. Какая-то низенькая фигурка.
Пальцы Тимакова вцепились в мое плечо.
— Видел? — прошептал он.
— Карлик?
Еще несколько теней мелькнули на фоне пламени.
— К бою! — заорал Тимаков.
— Бей, бей! — Сагадеев, высунувшись из окна, разрядил в ночь револьвер.
Вразнобой грянули винтовочные выстрелы.
Гильзы заскакали по полу. От беспорядочной и частой стрельбы я едва не оглох. Совершенно непонятно было, находят пули своих жертв или визжат вслепую.
Темно.
— Господа, — обернулся я к фамилиям, — направляйте стволы жилками! Цельтесь через солдат.
С той стороны дома грохнуло, наверное, кто-то бросил гранату. Там было шагов пятьдесят до ограды. Каретную подожгли ли?
Я перестал доверять зрению и всецело положился на кровь.
Мир расцвел узорами, жилками людей, коконами фамилий, светящимися линиями и приглушенными огнями костров.
Карлики…
Они оказались ближе, чем я ожидал. С нашей стороны, с фасада я насчитал двадцать мерцающих «пустой» кровью низких силуэтов. Большинство уже оккупировали телеги и просачивались к плацу за подъездную дугу.
Сто метров. Девяносто. До «завесы» государя императора — сорок.
— Ночь Падения! — произнес кто-то упавшим голосом.
Грохнул одинокий выстрел.
— Это же дети, дети! — выкрикнули слева.
— Нас атакуют дети!
— Как же в них-то?
Пехотинцы, жандармы заоборачивались. На меня, на Тимакова. Заблестели отраженным свечным светом глаза.
— Не дети это уже! — зарычал капитан. — Где вы таких детей видели?
— Но откуда… — произнес кто-то из высокой крови.
— Да какая разница! Некогда рассуждать! Нападают на государя!
— К бою! — призвал Сагадеев. — Крови ради, огонь!
Стрельба возобновилась.
Дети, думал я, рыская в темноте жилками. Гуафр!
Из двадцати, кажется, осталось семнадцать, не точно бьем, ой, как не точно. Фигурки, мерцающие «пустой» кровью, приближались к дому, охватывая его полукругом. Вот первая проломилась через «завесу», вот вторая. Третья замешкалась, и я видел, как плети ее жилок бьются о кровь государя.
Четвертая… Ага, четвертая упала, сраженная метким выстрелом.
С той стороны дома раздался визг железа, вой, и я даже побоялся представить, что там происходит. Но стреляли, стреляли пока дружно.
Краем глаза я заметил, как умчались на ту сторону Штальброк и обер-полицмейстер.
— Кто может, атакует кровью, — прорвался сквозь винтовочные выстрелы напряженный голос Тимакова. — Но не расходуйтесь зазря.
Несколько высоких семей тут же попытались в меру своих способностей накрутить спиралей и воронок, посылая их в нападавших.
И сразу поняли, что с «пустой» кровью обычные приемы не пройдут.
Жилки фамилий кромсались, откидывались, пережигались, разносились на частицы и быстро теряли свой цвет.
Это было больно. Упал на колено один из Терентьевых. Белокурый толстяк Брандь схватил воздух рыбьим ртом, будто пропустил удар под дых. Побледнел до белизны стены старший Бахов.
— Не сдаваться! — заорал я.
О, Ночь!
Десяток детей-пустокровников уже подбегали к ступеням. Несколько выстрелов грохнули справа, и одна фигурка, споткнувшись, растянулась на плацу.
Жилки ее увяли.
Какая же сволочь, подумал я, стискивая зубы. Детей на штурм. Найду, доберусь, какой бы крови мне это не стоило, распотрошу к ассамейским дэвам.
И мы проворонили.
Где-то же их держали, где-то инициировали. А Гебриз не про них ли, когда о Муханове?..
Я перевел взгляд на костры и увидел перескакивающие их фигуры гораздо крупнее детских.
— Вторая волна!
Но ее уже разглядели и без меня.
Часть стреляющих перенесла огонь на новые цели, а я поймал жилками усатого пехотинца и, переплетя низкую серую кровь со своей, направил его винтовку.
— Бей!
Первый раз мы промахнулись, зато вторым выстрелом сбили тень, запрыгнувшую на балюстраду, и она, дрыгнув ногами, свалилась вниз.
Сколько осталось? Дюжина или больше?
На первом этаже уже трещали щиты, и фамилии бились с проникавшими в дом через пол-потолок, сообща, смыкая жилки заслонами, завязывая «пустую» кровь на один, второй слой, а третьим пытаясь проколоть сердце.
Несколько раз у них получилось, но, боюсь, с настоящим пустокровником они бы не справились.