Дети были только пробой.
Запыхавшись, с отцовского крыла прибежали пятеро — трое жандармов и двое фамильных, высокой крови.
— Прорвались, — выдохнул один.
Жандармы присели за опрокинутый стол.
— Сколько прорвалось? — подскочил Тимаков.
— Не знаю, — мотнул головой бледный фамильный, согнувшись от бега, — несколько, они вахмистра вниз сковырнули, не смогли мы…
Солдаты продолжали стрелять.
Правда, с той стороны дома выстрелы звучали гораздо реже. Внизу трещала мебель, словно ее перемалывало в мелкие щепки.
А может, так оно и было.
Крепкие стены подрагивали. С заложенных лестниц тоже доносился треск.
Я посмотрел в окно. Государь держал «завесу», но в некоторых местах она разлохматилась и зияла прорехами. Крупные фигуры прорывали ее почти без усилий.
Откуда их столько?
Это же надо было заранее, это кто-то армию под боком…
Ах, гуафр!
Я вспомнил письмо отца. Три деревни за Бешеным ручьем, внезапно опустевшие весной этого года. Вернее, в конце весны. Стало быть, май. Кровь перевезена из Ассамеи, трое уже убиты — Штольц, Иващин, Поляков-Имре.
Еще в мае — Жапуга.
Три деревни, пусть по двадцать, по тридцать дворов — это сто восемьдесят, двести человек. Неужели все инициированы? Впрочем, судя по детям…
Но почему здесь, в нашем уделе?
Под окном вдруг грохнуло, со звоном посыпалось стекло, горячим и кислым воздухом задуло часть свечей.
Мы не выстоим, понял я. Нас меньше. Мы переиграны вчистую. Двести пустокровников. Двести.
Будто в доказательство моих мыслей упал Жассо, он плюнул кровью и вывернул шею, уставясь стекленеющими глазами в лузу бильярдного стола. Обессиленно, содрогаясь, сполз по стене Кузовлев.
Гремели выстрелы, кричали люди. Сапоги давили свечи и гильзы.
Усатый пехотинец вдруг повис на подоконнике, выронив винтовку. Еще один просто выбросился в окно.
— Держать! — заорал Тимаков. — Держать жилками!
С той стороны дома жандармы приволокли Сагадеева, очумело трясущего головой.
— Их много, — прохрипел он, — прорываются… прорываются наверх.
— Все равно! — наорал на него Тимаков.
Подобрав винтовку, я высадил одну за другой в ночь три или четыре пули. Попал лишь раз. Затем «пустые» жилки нашли меня, и я с трудом отбился, перекатившись от окна к стене.
— Бастель, — расслышал я Терста, — Бастель, пришло наше время.
— Да, пожалуй.
Оскальзываясь, я добрался до своего стула. Терст уже погасил большинство своих жилок до пепельных. Что ж, побудем мертвецами.
Из-за столов у центральной лестницы грянул залп, а это значило, что счет пошел на минуты.
Разом вскрикнули Терентьевы, лица их налились кровью и застыли в жутких гримасах. Несколько солдат разом, один за другим, кулями повалились на пол.
Выстрел, еще выстрел.
Жуткий грохот ударил слева — подорвали гранату. Тонко пропели осколки, дым, клубясь, поплыл в окна.
Кровью…
Кровью было лучше не смотреть. Всюду мерцали «пустые» жилки, они прорастали, как трава, снизу, они сплетались в узлы и сети, они стискивали шеи жандармов и впивались в тела фамилий, пробивая защиту.
С лестницы жилки росли прозрачным частоколом, тонкими и гибкими иглами, легко пропарывающими поставленные многоцветные «паруса».
И только плотный кокон крови государя императора, ужавшийся до бального зала, еще держался.
Баховы. Жассо. Кузовлев. Благодати вам. Всем.
Обер-полицмейстер, упавший рядом со мной, еще пытался что-то скручивать из своей крови, но опыта Николаю Федоровичу явно недоставало. Как он и говорил, он был не любитель фамильных особенностей.
Его убили легко и быстро.
Шипастая жилка пробила сердце — и Сагадеев, подломив ноги, грузно опустился на мертвого Брандля. Неделю мы работали вместе, он принял мое главенство, хотя был лет на двадцать старше, и дочки у него, а теперь, теперь…
Тимаков еще успел выстрелом достать появившуюся в коридоре фигуру, а затем, то ли убитый, то ли оглушенный, повалился навзничь. Ночь Падения. У последних защитников государя императора — четырех пехотинцев — просто-напросто кровью вырвали оружие из рук.
Вот и все, горько подумалось мне.
Как быстро! Полчаса? Вряд ли сильно больше.
Я был мертв уже минуту.
Распадающимися трупными жилками очень трудно управлять, тем более пытаться свить из них даже такое простенькое оружие, как «хлыст».
Ничего-ничего, за все мне ответят. Ниточку к ниточке — и в спрятанную ладонь, в ладонь.
Их было за два десятка, подошедших к створкам в бальный зал пустокровников. Пятеро или шестеро детей возрастом от восьми до четырнадцати. Остальные — взрослые деревенские мужики и бабы. В грязных рубахах, штанах, рваных платьях, юбках. Молчаливые, пустоглазые. Чужие.
Они взялись за ручки.
Я ждал, что сейчас дерево разлетится в щепки, я надеялся, что пехотинец за пулеметом Ошкуркова жив, что он вот-вот нажмет на рычаг, и пятьсот выстрелов в минуту выкосят пустокровников по проему.
Напрасно. Двери раскрылись, и «завеса» государя опала.
Ни выстрелов, ни криков. Ни последнего всплеска крови. Живы ли матушка и сестра? Или я просто не чувствую ничего, не способен сейчас чувствовать?
Фальшивый мертвец среди действительных.