- Да так. Жрут подменыши много. Случай такой был – подменили людям дитё, а те и не замечают. Родные вообще не видят подменышей, им нечисть глаза отводит. А тут проходил как-то мимо старичок-прохожий, калика-побирушка. Ну и ночевать у них остался. А старичок тот знающий был – он сразу понял, что тут нечисто. Больно уж голова у младенца вытянутая была – как у рыбы прям. Водяного это был подменыш – мать купалась на поздних сроках, омутник и подменил внутри её ребёнка. Утром все в поле пошли, а старичок в углу спрятался, шубейкой накрылся, а через дырочку смотрит. Только все за порог – нечисть из колыбельки выкарабкалась, к столу кинулась – и ну жрать! От каравая откусывает своей головой плоской, молоком запивает, давится, молоко течёт… Страсть! Старичок потом родителям и рассказал всё. Долго их убеждал, потом уговорил всё-таки – бросила мать обменыша в воду, а тот не потонул. Плывёт по речке, и кричит оттуда: «А, догадалась! А то было бы тебе!». Вернулись в избу – а там их дитё лежит, живое и невредимое, красивое-распрекрасное! Вот так вот бывает.
Лушка плакала. Ей было очень жалко Ждана, но с другой стороны – ей было смертельно страшно. А вдруг и впрямь её ненаглядного «маленького» подменили? Тогда его надо выручать, пока не поздно.
- И что ж мне делать теперь? – глотая слёзы, спросила она.
- Есть одно средство. – помолчав, ответил Тит. – Надо печь жарко растопить, дверь настежь растворить. Младенца голого положить на порог, головой к огню, ногами к лесу. И бить веником: он, с одной стороны, из дома взят, с другой – в лесу наломан. Бить надо тебе, причём так бить, чтобы младенец орал погромче. Бить, и приговаривать всё время: «На тебе твоё, отдай мне моё!». Если он и в самом деле не человек, а лешее детище, то у лешачихи сердце её материнское не выдержит. Она из леса шмыгнёт, и младенцев обратно поменяет. Ещё и вслух сказать может: ««На тебе твоё. Бей своё, а не моё!». Но это только ты услышишь.
Лушка помолчала, закусив губу, а потом решительно кивнула. То, что она не являлась биологической матерью младенца, её нисколько не смущало – ненаглядный маленький был ЕЁ, и она порвала бы глотку любому, кто посмел бы в этом усомниться.
***
Избавим читателей от описания ритуала «обмена». Скажем лишь, что Ждан орал так, что уши закладывало, и вовсе не из конспиративных соображений.
Рука у Лушки была тяжёлая, и лупила она без поддавков. Сама рыдала в голос – но лупила. Лупила до тех пор, пока вдруг не распрямилась, не бросила веник и убеждённо произнесла:
- Всё!!! Своими ушами лешачиху слышала. Вернула она мне моё!
Бережно подняла с порога уже почти охрипшего Ждана, чмокнула заплаканное красное лицо и приложила к груди.
Ждан, всё ещё внутренне дорёвывая, судорожно глотал молоко, и клялся самому себе, что отныне – никаких задумчивых выражений лица и никакой стрельбы глазами за взрослыми. Только погремушки, только хардкор! Отныне, как завещал вождь мирового пролетариата – конспигация, батенька, и ещё газ конспигация!!! А то и впрямь – дело если не омутом, то костром кончится.
***
Когда уже легли спать, Лушка вдруг сказала:
- Тит! Спишь?
- Чего тебе? – поинтересовался невидимый в темноте хозяин.
- Мне бы это… - замялась кормилица. – В церкву бы мне попасть, на службе постоять, причастится да исповедаться. Его вон батюшке под благословение поднести. Тревожно что-то на душе.
- Понимаю. – пробасил в ответ Тит. – Ну так давай в субботу в Гранный холм и пойдём. Там заночуем, а утром – на воскресную службу. Я и сам давно не был, да и вас у батюшки записать надо. Всё равно же узнают, что вы у меня живёте, хлеба-то я на двоих теперь покупать буду.
Всё, давай спать. День хлопотный был.
Глава 20. "Брат ты мне, или не брат..."
Лес Ждана подавлял. В прошлой жизни он был в лесу лишь дважды – ненадолго и случайно. Но тот лес – мёртвый, пустой, истоптанный, загаженный пластиком и бумажками, запятнанный кострищами – не шёл ни в какое сравнение с этим. Это сложно объяснить, но… Почему-то стоило лишь на пару десятков шагов отойти от кордона – становилось пронзительно ясно, что на многие-многие вёрсты вокруг нет других людей, кроме них троих. Но при этом человек здесь никакой не царь природы, а смиренный гость, проситель, если хотите. К чаще и её созданиям надо было относиться уважительно, ведь стоило только здешнему хозяину захотеть – и никто из них троих не вышел бы из леса.
При этом лес вовсе не был злым. Лес был предельно равнодушен – и это пугало больше всего. Лес просто был, был всегда. Он равнодушно взирал, как волосатые некогда человеки распрямляются, изобретают лук и приручают собак, как у них возникают и рушатся государства. Ему не было дела до короткоживущих людишек, и он не видел большой разницы между селом Гранный Холм, поставленным людьми на отвоёванных у него землях, и муравейником, построенным мурашами на поляне из сосновых иголок.
Пусть стоят.
Всё равно и то, и другое – до поры.
Лес Ждана подавлял. Но и восхищал – тоже.
