Он замер. Дернул скотч с губ. Мое лицо пылало. Он отодвинулся и закурил.
– Сними, пожалуйста, – слезы катились безостановочно.
– Нет, – процедил он, зажав в губах сигарету.
Он обернулся пледом, разложил мольберт и установил на него чистый картон. Я лежала на дурацком скрипучем диване со связанными руками и ревела.
– Развяжи, – всхлипнула я.
– Нет, – он начал рисовать меня, шурша грифелем, переводя холодный взгляд с мольберта на меня, с меня на мольберт, голую, растерзанную, не вынимая сигареты изо рта.
На следующий день я чудесным образом получила «пять» на экзамене по античной литературе. Забавно, мне попался вопрос по Аристофану, которого я читала тогда в метро во время нашей второй встречи с Максимом. Хотелось спать, но настроение было бодрое. В курилке я рассказала подруге о том, что случилось вчера, и, к своему удивлению, вместо осуждения прочла в ее глазах восторг. Я позвонила Максиму, но он не взял трубку. Тогда я отправилась гулять. Зашла в книжный на Тверской, полистала литературу, увидела Стриндберга «Слово безумца в свою защиту». Открыв первую попавшуюся страницу, я наткнулась на фразу: «… она боится меня! Меня, который, как собака, покорно распластался у ее ног, который готов валяться в грязи, целовать ее белые чулки, который остриг свою львиную гриву и теперь носит челку, словно лошадь, который стал подкручивать усы и расстегивать ворот рубахи только для того, чтобы походить на ее возможных любовников!» От прочитанных фраз защекотало внизу живота. Я сразу почувствовала близость с автором, несмотря на то, что он был мужчиной. Я купила книжку, положила ее в рюкзак и зашагала вверх по Тверской в сторону Маяковской. В одной из витрин отразился мой силуэт. Я остановилась. Максим прав, у меня дурацкая прическа, эти ужасные кудряшки, эта челочка…
На другой стороне улицы бликовали окна салона красоты. «Если я подстригусь, может, он оценит», – подумала я. Через час от моих золотых кудрей остался только завиток на затылке. Стрижка получилась совсем короткая. Я улыбнулась своему отражению, от легкости меня охватила эйфория. Моя голова была похожа на золотистый бутон. Я позвонила ему прямо из салона. На этот раз он ответил.
– Привет, Максим, это Лена. (Я почему-то всегда называла его полным именем, назвать его кем-то вроде Макса язык не поворачивался). – У меня для тебя сюрприз.
– Не люблю сюрпризы, – угрюмо ответил он.
– Тебе понравится.
– Ну приезжай.
Моя голова еще лучилась, когда я стояла у него на пороге. Максим открыл дверь и отшатнулся.
– Нравится? – я покрутилась на месте.
– Это ужасно.
– Совсем прямо ужасно? – выжимая улыбку, спросила я.
– Да, особенно этот кошмарный завиток сзади.
– Понятно.
Золотистый бутон завял.
Максим принес с кухни табуретку и поставил ее посередине комнаты.
– Сядь и повернись, – приказал он.
Я села и повернулась. Максим расстегнул мне кофту. Лифчика на мне не было, ему так больше нравилось. Он взял ножницы. Я почувствовала холод на шее. Резкий металлический скрежет – короткие светлые иглы посыпались мне на грудь. Соски стали твердыми, по коже поползли мурашки.
– Ну вот, так лучше.
Он обошел меня, отстранился и оглядел мою голову, сощурившись.
– Спасибо.
– Ты стала похожа на мальчика.
– Да?
Я опустила глаза, потому что не знала, что еще говорить. Я сидела полуголая, с плеч на паркет мягко, как лепестки, опадали волосы. Он провел пальцами по моей шее, дошел до груди и замер. Грудь точно легла в его ладонь. Он зажал сосок между пальцами, как сигарету. Я прикрыла глаза.
– У тебя помада есть? – спросил он.
– Есть, кажется, в сумке.
– Давай.
– Сейчас.
Я попыталась встать.
– Сиди.
Он сам вытащил из моей сумки розовый тюбик. Я не шевелилась, подставив лицо. Он наклонился и медленно накрасил мне губы, как будто рисовал. Потом выпрямился и расстегнул пуговицы на джинсах. Его член стоял перед моим ртом. Он улыбнулся уголком губ, большим пальцем размазал помаду мне по лицу, засунул пальцы мне в рот, сжал щеки и притянул к себе.
Я сижу и читаю «Молот ведьм», средневековый свод правил, как распознать ведьму и бороться с ней. Что нужно сделать, чтобы избавиться от боли? Сжечь себя? Интересно, когда он резал себе вены, он тоже хотел избавиться от боли? Не буду спрашивать – все равно не скажет. Он грациозно достает сигарету Парламент из пачки, закуривает. Хочется отрубить его палец и носить на шее, как амулет. А если попросить его нарисовать для меня татуировку. Нарисует? Если сделать такую же, как у него на руке? Он, наверное, разозлится.
По комнате медленно, как уставший ИЛ 86 с сиплыми двигателями, продолжает вращение жирная муха. Что будет, если ее раздавить? Звук – как у лопающегося пластикового пузыря, а из тельца потечет тошнотворный коричневый гной. Взгляд Максима рентгеном проходит сквозь меня, как будто я невидима, он молча встает и уходит в ванную.
