Девушка вновь надвинула наушники и исключила его из поля зрения.
Выйдя в коридор, Кардинал вытащил свой мобильник и набрал ванкуверский номер. Лающий механический голос сообщил ему, что номер временно не обслуживается.
— Простите, — обратился он к дежурной сестре, — сколько женских туалетов здесь на этаже?
— В каждой палате по туалету, — отвечала сестра. Выглядела она едва ли старше Синди, но уж, конечно, не излучала такой злобы. — Вас, наверное, интересуют общие туалеты?
— Да, конечно, именно общие.
— Их два. Один — прямо напротив. — Она ткнула в дверь пальцем. — А второй — возле лифта.
Кардинал показал ей свое удостоверение:
— Я ищу вашу пациентку Терри Тейт, и мне надо проверить оба туалета. Вы меня проводите?
Подойдя к ближайшему туалету, сестра громко постучала в дверь и распахнула ее.
— Здесь никого нет.
Вместе с ней Кардинал прошел в поблескивающее белым кафелем и фарфором помещение.
— А что вы здесь ищете?
— Сам не знаю.
Кабинок было всего две. Он проверил каждую.
— Другой туалет покажите, пожалуйста.
Вслед за ней он прошел к лифту. Она вновь громко постучала в дверь, прежде чем войти.
Кардинал открыл первую кабинку. Затем вторую. Там на крючке висели больничная ночная рубашка и халат. Наклонившись, сестра подобрала клочок бумаги — бирку, удостоверяющую личность пациента.
— Бирку так и не сменили, — сказала она.
Кардинал взял в руки бирку. На ней все еще значилось: Имярек.
Уже из машины Кардинал позвонил Делорм домой. В трубке послышался шум и затем отозвался заспанный хриплый голос Делорм.
— Я разбудил тебя. Сожалею.
— А по голосу этого не скажешь.
— По правде говоря, нисколько. Терри Тейт исчезла из больницы.
Голос Делорм сразу стал звонче:
— Думаешь, ее выкрали?
— Похоже, она раздобыла одежду и ускользнула. Конечно, может быть, ее кто-то ждал в машине. Из ванкуверской полиции никаких сведений?
— Ничего. Я раздобыла номер ее социальной карты и жду отзывов работодателей.
— Значит, нам до сих пор неизвестно, есть ли у нее в округе родственники?
— Боюсь, что так.
— Думаю, вполне вероятно, что она и раньше здесь бывала. Что она знает место, где ее примут. И что, если постараться, мы отыщем это место и тех, кто ее приютил.
— А пока чем мы займемся?
— У меня есть номер телефона, который будет нам зацепкой. По этому номеру она звонила из больницы.
— Местный?
— С кодом Ванкувера, но это может оказаться мобильный. Я уже разослал ориентировку. Такую рыжую уж наверняка раньше или позже заметят. А пока я хочу лечь спать.
— Где ты сейчас?
— На Траут-Лейк-роуд. Возвращаюсь из больницы.
— Тебе никогда не хотелось сменить род занятий? Выбрать себе что-нибудь совсем не похожее на работу полицейского?
— В мечтах мне иногда видится столярная мастерская. Но заниматься этим и только этим весь день, наверное, мне тоже быстро бы наскучило.
— А я иногда жалею, что не стала бизнес-леди. В свое время я делала успехи на поприще экономики, пока не пошла по смежной дорожке.
Окончив разговор, Кардинал вдруг понял, что это было самое интимное их общение за последние полгода.
Все жалюзи были опущены, и в доме царила тусклая серая мгла чистилища. Терри подложила под себя кофту, но даже и в сложенном виде та не могла скрыть твердой жесткости пола.
Странно, что теперь она так несчастна, ведь детство у нее было самое лучезарное. Она отлично ладила с родителями, со своим младшим братиком Кевином. Но потом пришла беда, и Терри с Кевином перебрались в Ванкувер, где стали жить у дяди с тетей, которые Терри не очень-то нравились. Ей помнился скверный запах дядиной трубки, помнилось, как тетя все называла «прелестным» или «очень милым», и словечки эти заставляли Терри скрипеть зубами от злости.
Тетя была сестрой матери, но трудно себе представить двух людей, столь различных. Они были вовсе неплохие, тетя с дядей, но заменить ей родителей не могли, и это заставляло ее их ненавидеть.
Этот дом — последний, где Терри была по-настоящему счастлива и беззаботна, как и полагается ребенку. Она вспомнила, как в холодные зимние вечера горел огонь в камине. Перед камином был стеклянный экран, а они с Кевином вечно дрались за кусок ковра перед экраном, где, лежа на пузе, можно было смотреть телевизор. Он стоял в углу, но на Рождество его сдвигали, чтобы освободить место для мохнатой елки, которая всякий раз ставилась в комнате.
