Обухов добрался до офиса Юрьева к шести часам вечера — из здания «Аллюр-строя» тонкой струйкой выбирался народ. Служащие сбрасывали с лиц маски дежурной доброжелательности, мрачнели на глазах, кутаясь в шарфы и укрываясь от промозглого ветра. Их ждал переполненный транспорт, домашние дела, растянутые в мгновение домашнего уюта. Он им немного завидовал. Да что там немного — крепко он им завидовал, его-то дома не ждал ни уют, ни будничные хлопоты. Он, наверное, по этой причине и на встрече с Сосновским настоял именно сегодня, после окончания рабочего дня.
— Филипп Иванович, — он пожал руку немолодому, но явно следившему за собой мужчине. Ему было хорошо за сорок, однако он казался подтянут, двигался уверенно и стремительно, как человек с крепким здоровьем и подвижным образом жизни. В нем чувствовалась сила и энергия. — Рад, что вы нашли время для встречи.
По кислой улыбке Сосновского легко читалось раздражение, но вслух мужчина ничем себя не выдал — предложил присесть, хотел угостить кофе, но Обухов отказался: старая, еще с института привычка, которую вдолбил преподаватель по уголовному процессу, старенький, еще наверняка помнивший времена НКВД, препод. «Вот выпили вы у свидетеля чай, а он раз и обвиняемым стал. Чувствуете, как нехорошо, некрасиво», — эта фраза, сказанная скрипучим старческим голосом, до сих пор звучала в голове Обухова, и он интуитивно уклонялся от любого личного взаимодействия со свидетелями. Особенно на первых порах расследования.
Сосновский развел руками, устраиваясь напротив следователя в удобном офисном кресле.
— Я бы предпочел, чтобы моего разговора с вами было достаточно, и ваши сотрудники не изымали рабочие компьютеры, не опечатывали бы сейфы и кабинеты, — проговорил, продолжая сдержанно улыбаться и исследовать гостя.
Обухов не возражал — пусть изучает. В ответ на сетование Сосновского уклончиво отозвался:
— Это наша работа… Каким был Юрьев? — неожиданно для себя спросил Обухов. Он только что видел бывшую жену убитого, видел его прижизненные фото и никак не мог понять, каким должен был быть человек, чтобы жить такой жизнью. В голове не складывалась картинка, а это означало, что у него нет какого-то важного, цементирующего компонента.
Сосновского вопрос поставил в тупик:
— В каком смысле?
— В смысле характера, привычек… — он решил, что можно начать с характера и привычек убитого, а там дальше раскрутить свидетеля на какие-то еще подробности, обычно это работало.
— Ах, вот вы о чем… Обычный, — заместитель Юрьева пожал плечами. — Работал много, иногда позволял себе расслабиться. Женщин любил. Деньги уважал. За собой следил, но без фанатизма. Не любил напрягаться, знаете ли.
А пока Сосновский рассказывал, Обухов приглядывался к нему, чтобы понять, на сколько ему можно доверять, на сколько он может быть полезен следствию. Миллион мелочей, выработанный годами: изогнутая бровь, отведенный некстати взгляд, карандаш в руках, изменившийся тембр голоса.
Вот и сейчас, брошенная замом Юрьева фраза, зацепила следователя. Юрьев был не в лучшей спортивной форме, это Обухов прекрасно помнил, осматривая тело. «Пивной» животик, кожа рыхлая, отеки… Его зам изрядно приукрашал память о своем шефе. Зачем? Обухов не стал озвучивать свои сомнения.
— Хорошо, — кивнул, сделав отметку в блокноте. — У него была возлюбленная в последнее время?
Сосновский мрачно посмотрел на следователя:
— У Кости всегда были возлюбленные, чаще — не одна. Подробности я не знаю, всегда старался держаться от этого подальше… — Он брезгливо повел плечом. Движение не ускользнуло от внимательного взгляда Обухова. — Посмотрите в сотовом, кому он звонил, кто ему звонил, там наверняка все это есть.
— Непременно. Но мне нужно ваше мнение. — Обухов откашлялся. — Что вы можете сказать о личных контактах вашего начальника?
Сосновский помолчал. Чтобы чем-то занять паузу, он не торопясь придвинул к себе чайник, налил в чашку густой и ароматный чай — Обухов уловил нотки бергамота и лайма, легко растянувшиеся по кабинету.
— Если вы думаете, что его могли убить из-за женщины, то это вряд ли. — Сосновский сделал небольшой глоток чая. Он пил аристократически аккуратно, чуть отставив мизинец и едва касаясь губами края фарфоровой чашки. — Связи у него были. И много. Но ничего серьезного, понимаете? Константин Игоревич уклонялся от любых сложных отношений, привязанностей. Расставался легко, мог даже подкинуть девушке денег или что-то подарить. Ну, чтобы на него не держали зла и обид.
— Берег карму? — Обухов не удержался — саркастически хмыкнул: в последнее время что ни миллионер в Москве, то мистик или экзорцист.
Сосновский посмотрел с осуждением:
— Вот вы напрасно так, господин следователь. Ваша ирония выдает в вас человека… ограниченного в средствах.
Сосновский отвел взгляд, явно уже сожалея, что затронул столь щекотливую тему.
Обухов откинулся на спинку кресла:
— Вот это новость!
Сосновский вздохнул, поставил чашку на стол и сложил пальцы «домиком», уставившись на следователя отечески-снисходительно:
