Как же амстердамская толпа отличалась от московской! Если здесь и были тщательно и солидно одетые люди, то все как один итальянцы или русские. Итальянцы вообще любят одеваться броско и дорого. Это роднит их с нами, детьми дефицита и нищеты. Дорвавшись до ярких шмоток, мы готовы экономить на всем, лишь бы выглядеть на уровне.
Приезжая к родителям, я всякий раз поражаюсь, до чего шикарно выглядят провинциальные барышни. Пожалуй, их гардероб — это основное вложение капитала, на него идет едва ли не зарплата всей семьи. Многие до сих пор предпочитают экономить на еде, на путешествиях и даже на собственном здоровье, лишь бы только пустить пыль в глаза. Одетая в норковое манто дама запросто может жить на жалкие гроши, откладывая копейки на очередную шмотку. И все равно это смотрится бедно. Потому что цвет кожи серый, зубы плохие, нет спокойной уверенности в глазах. Как-то раз, оказавшись в Женеве, я была поражена, до чего местные старички и старушки напоминают румяные пряники. Чтобы так выглядеть в восемьдесят лет, надо всю жизнь дышать горным воздухом, есть здоровую пищу и не дергаться из-за дефолтов и кризисов. Этой сытой свежести не добиться ни с помощью шикарных одежек, ни под ножом пластического хирурга.
Жители Амстердама и его постоянные гости выглядели именно так, как хотела бы выглядеть я, будь у меня достаточно смелости. Казалось, им плевать на моду, на классовые и возрастные условности. Вот впереди идет парочка, похоже, что мама с дочкой. Обе в высоких кожаных сапогах, увешанных какими-то фенечками, в залихватски заломленных шляпах, в невообразимых пальто до того неожиданного, но вместе с тем элегантного покроя, что можно помереть от зависти. А рядом девушка, укутанная в мягкую узорчатую шаль, а за ней семейная пара в вытянутых свитерах и жилетках из кожи “мексиканского тушкана”. Респектабельный дядя в тонком кашемировом пальто и с серьгой в ухе, зеленоволосый панк, весело хохочущий в запредельно дорогую телефонную трубку, старушка с аккуратными седыми буклями в полосатых гетрах, бомж в импозантном сюртуке, с благородно потертым фетровым головным убором в качестве урны для жертвоприношений. Красивая яркая толпа, чуждая предрассудков и немного шальная. Немцы, как всегда, выделяются своим затрапезным видом, японцы— доведенной до совершенства безликостью, а Настенька Голубкина — своим идиотским выражением лица, потому что даже приблизительно не знает, что ей делать.
Меня, похоже, тут никто не ждет. Телефона у меня нет. Сама я позвонить тоже никуда не могу. Девочки наверняка сменили номер, не стоит и пытаться достать их по старому. Времени у меня часов шесть. Возможно, съеденная Теодором инструкция объясняла, как ими распорядиться. Моей же фантазии на это не хватало.
А хорошо бы приехать в Амстердам с Лешкой. Мне так нравилось с ним путешествовать. И хотя пока мы успели побывать только в Турции и в Чехии, я уже всей душой полюбила наши совместные вояжи. В прошлой жизни с первым мужем мы изрядно поколесили по миру, но все поездки были безнадежно испорчены его дурным характером. В любой точке земного шара он вел себя так, как будто каждый очередной день может закончиться на кладбище и потому надо успеть как можно больше — пройти сорок километров пешком, обойти все имеющиеся в городе музеи, экономя при этом на еде и воде. Он не умел просто жить, а настоящий отрыв не мыслил без обильного возлияния. Внутренний дискомфорт никогда не отпускал его, напряжение он мог только залить. Лучше всего водкой. К счастью, это уже не мои проблемы.
С Лешкой отдыхать мне нравилось. Можно было бездельничать, сидеть, не думая о времени, на лавочке в приглянувшемся парке, молчать, смотреть, думать. Точнее, не думать. Просто быть. Каждый обед он мог превратить в праздник, а вечер устроить таким образом, что его хотелось растянуть до бесконечности. Ах, Лешка… Ну неужели какая-то там природная древняя сила, о которой пытался толковать мне Гришка, стоит того, чтобы перечеркнуть все, что было?
