А ведь в самом деле заслужили, подумал Антонов, а не только «Глорию». Три года в самой африканской глубинке, в небольшой провинциальной больнице. Он хирург, она гинеколог и акушер. Но работали как земские врачи — от пломбирования зубов до черепной операции. Единственные врачи на территории размером с Московскую область. Глушь отчаянная, за три года в кино не были ни разу. Трижды болели малярией и еще бог знает чей. Зато дело делали. И, кажется, неплохо делали.
Василий Васильевич достал из портфеля потрепанный экземпляр газеты, судя по формату, провинциальной, протянул Антонову:
— Вот, взгляните!
На первой полосе бросался в глаза крупно набранный заголовок: «Нужно ли нам отпускать русских врачей?» Статья вызывала улыбку своей категоричностью: русская медицинская чета принесла много пользы, полюбилась населению, в нее верят, в таком случае зачем ее отпускать домой, пускай останется у нас навсегда, надо добиться их согласия.
— Вот видите! — В голосе Морошкина звучала гордость: — Ценили!
— Сам губернатор приезжал провожать, — добавила жена.
— А сколько вы за эти годы приняли людей? — поинтересовался Антонов.
Морошкин наморщил сухонький лоб.
— Сколько, спрашиваете? Ну, примерно получалось тысяч пять в год… вот и считайте за три года. Конечно, в это число входят и операции. По ним цифра точная: две тысячи пятьсот пятьдесят две. Из них шесть сложных. Да Нина Антоновна приняла за эти годы…
— Семь тысяч, — подсказала Морошкина, и на лицо ее проступила профессорская важность: — Были, надо сказать, весьма интересные случаи…
Она оживилась и стала рассказывать о работе:
— Интересно было, слов нет! Столько узнали нового — будто еще один медфак окончили. Без ложной скромности можно сказать, что стали специалистами по африканским болезням. С такими сталкивались, о каких раньше и не слыхивали.
Я, например, до приезда сюда и не знала, что африканские дети рождаются почти белокожими, — рассказывала Нина Антоновна. — А через несколько часов темнеют, как фотобумага при проявлении.
— А мне приходилось спасать укушенных змеями, — вспоминал Василий Васильевич. — Боролся с солитерами, подкожными червяками, разными лихорадками, с инфекционным гепатитом… Однажды, представьте себе, столкнулся с натуральной, чистопородной холерой. Представляете? Повезло-то как! Классическая! И вылечил. Живым человек от меня отбыл. Живым!
Когда они выходили из номера, чтобы спуститься в ресторан, в коридоре у дверей увидели девушку-африканку из обслуживающего персонала отеля. Она сделала навстречу Морошкиной несколько робких шагов, залепетала:
— Мадам, я из прачечной отеля. Могу ли, мадам, с вами посоветоваться? Пожалуйста, мадам, не откажите…
Морошкина вздохнула, постояла в нерешительности и распорядилась:
— Идите заказывайте. Освобожусь — приду!
Она спустилась в ресторан только через сорок минут, когда за столом уже принялись за горячее.
— Плохи дела у девчонки, — пояснила озабоченно и так же, как ее муж, наморщила прокаленный солнцем, с шелушащейся кожей лоб. — Все запущено. К врачу идти боится — дорого. Ходила к колдуну. Вот тот ей и наколдовал!
— Что у нее? — спросил Аревшатян.
Морошкина произнесла несколько слов по-латыни и добавила:
— Прачка. Гроши получает. А ей нужен антибиотик. И немедленно. Лекарство стоит дорого. Отдала свое. — И, меняя тон, почти весело воскликнула, оглядывая уставленный яствами стол: — Ну что ж, приступим!
Когда после ужина, простившись с Морошкиными, Антонов и Аревшатян шли к машине, Аревшатян сказал:
— Разными бывают наши за границей. Вчера вместе с Ильиным проводили осмотр посольских детей. Смотрю, что-то Вовка, мальчонка Потеряйкина, уж очень бледный. Взглянул на десны — авитаминоз. Спрашиваю: фрукты ешь? Молчит. Бананы тебе дают? Нет! — отвечает. А ананасы? Нет! А манго? Нет! Но хотя бы апельсины? Дают, говорит, только редко. Папа сказал, деньги на «Волгу» копить надо.
В своем ящичке в канцелярии он нашел письмо, одно-единственное. Оно было от Тавладской и пришло из Камеруна. Всего несколько слов новогоднего поздравления. И подпись: «Ваша Катя».
Ваша Катя… Как приятно, что где-то в далеком Камеруне вспомнила о нем. Должно быть, волнуется: как тут дела в Дагосе? А в последние недели в Дагосе все тихо, даже забастовки прекратились. Может, ничего и не будет? Ложная тревога?
С утра в посольство доставляли пачки новогодних поздравительных телеграмм, которые прибывали с Родины.
Антонов не получил ни одной.
Дел было полно, в каждое он в этот день вкладывал бо́льшую, чем нужно, энергию, словно хотел работой, у которой никогда не видно конца, еще продлить этот последний день уходящего года.
Но вечер все-таки наступил. А потом наступила заурядная посольская новогодняя ночь. И вместе с ней одиночество.
Все было так, как в прошлом, как в позапрошлом году, как десять лет назад. Короткое поздравление посла, записанный на пленку бой кремлевских курантов, которые вдруг зазвенели под пальмами посольского сада как щемящее воспоминание о чем-то далеком и невозвратном.
