И в этот момент почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Анна Ивановна смотрела на него, улыбаясь, и улыбка ее была печальной.
— Голодный? Ах, бедняга, — вздохнула она. — Брошенный, без жены, да еще в праздник! Да еще посол отчитывает! Не позавидуешь… Ну-ка поехали к нам! Накормлю, голубчик, досыта. Кстати, на обеде будет интересный для тебя человек. — Она обернулась к мужу. — Не возражаешь?
— Приглашаю! — буркнул посол.
Когда они уходили, Антонов взглянул на застывшего Малюту. Его потное лицо вытянулось и выражало полное недоумение.
«Интересным человеком» оказалась молодая африканка. Она произнесла при знакомстве несколько фраз, и Антонов ушам своим не поверил: африканка говорила по-русски, как москвичка! Больше того, голос ее, внешность, свободная, непринужденная манера держаться, — все в ней было удивительно похоже на Ольгину старшую сестру Настю. Антонов не раз поражался: в лице типично африканском вдруг находишь аналог кому-то из соотечественников. Природа в своем массовом производстве гомо сапиенс не так уж стремится к индивидуальным проектам, чаще действует по шаблону: белые и черные у природы сходят с разных конвейеров, но штампы общие. И вот, пожалуйста: эта худенькая, элегантная, кокетливая Эси — почти точный стереотип Насти.
Антонов любил Настю, они были друзьями, и, может быть, поэтому молодая африканка ему сразу же понравилась. Уже через полчаса Антонову казалось, что знает он Эси давным-давно, не раз встречался с ней в домах московских знакомых.
Эси прожила в Москве восемь лет, ее отец был первым послом республики Куагон в Советском Союзе, она закончила в Москве среднюю школу, потом балетное училище. Кузовкин работал в те годы в аппарате МИДа, дружил с ее отцом, и Эси росла на глазах у Кузовкиных. Диплом московского балетного училища в Куагоне был скорее экзотическим русским сувениром, чем путевкой в жизнь, и Эси уехала в Америку, чтобы там создать небольшую балетную школу для негров. В Дагосе сейчас была проездом — по пути из Монго в Дакар. И, конечно, первый визит — к Кузовкиным.
— Вот так я попала на праздничный русский обед, — весело сообщила Антонову Эси.
Антонов оказался впервые в столь интимной обстановке на вилле посла. Василий Гаврилович держался просто, естественно, в обращении его к Антонову и к Эси звучало отеческое снисхождение, легкое подтрунивание над молодостью. Два часа, проведенные за обедом, прошли незаметно.
После обеда Эси осталась помочь Анне Ивановне убрать посуду и приготовить кофе, а посол решил размяться на дорожках сада и пригласил Антонова. Довольный добрым обедом, спокойным, непринужденным застольным разговором, присутствием в гостях Эси, Василий Гаврилович был настроен благодушно.
Он рассказал Антонову об отце Эси, мудром и высокообразованном человеке. Ему, послу одного из первых прогрессивных правительств в этом регионе Африки, пришлось много пережить, когда правительство смел реакционный военный переворот. Были преследования, была тюрьма, но от своих стойких симпатий к Советскому Союзу он не отказался, навсегда остался нашим другом. В том же духе воспитал и дочь.
— Понравилась она тебе? — спросил Кузовкин с ворчливыми нотками в голосе, будто опасался, что. Антонов со всей своей прямотой ляпнет то, что послу будет не по душе.
— По-моему, она замечательная девушка, — искренне отозвался Антонов.
Они молча прошлись до конца дорожки, которая упиралась в зеленую ограду, повернули обратно. Вдруг посол сказал:
— У меня к тебе, Антонов, вопрос. Уж извини, что вторгаюсь в личное. Но ты знаешь, здесь, за границей, у нашего брата личное часто сходится со служебным. Ты мне вот что скажи… У тебя с Ольгой Андреевной разрыв? — Он покосился на Антонова. — Если не хочешь, не отвечай. А?
Антонов давно ждал подобного вопроса и даже удивлялся, почему посол не задал его раньше, сразу после неожиданного для многих отлета Ольги в Москву.
— Разрыв, Василий Гаврилович.
— И серьезный?
— Думаю, да!
Привычно заложив руки за спину и выставив еще более округлившийся после обеда живот, посол медленно и степенно ступал по хрустящему песку дорожки. Долго молчал, пожевывая губами.
— Жаль, конечно, — произнес наконец с искренним огорчением. — Очень даже жаль. Вы вдвоем хорошо смотритесь. Во всех отношениях. Анна Ивановна все радовалась: вот отличная пара!
Они дошли до другого конца дорожки, начинавшейся у виллы, и снова повернули обратно.
— А ведь все это непременно скажется и на твоих служебных делах, — заметил Кузовкин почти строго. — Сознаешь?
— Конечно.
— Там бумажка пришла относительно нового консула. Тебя касается…
— Демушкин мне уже говорил. — Антонов не удержался от иронии. — И еще поздравил сердечно.
Посол мимолетно улыбнулся.
— Это в его духе… — сокрушенно причмокнул губами. — Видишь, как получается. Поначалу твоя кандидатура представлялась бесспорной. Сам виноват.
— Знаю…
Посол извлек сигарету из старомодного серебряного портсигара, покрутил в пальцах.
