Антонов про себя отметил это «нас». Не случайно сказала. Уезжал Медейрос в СССР при прежнем правительстве, вернулся при новом, демократическом, и сразу стал активным сторонником революционного режима. Многие врачи в Асибии враждебно восприняли демократические перемены: зачем эти перемены им, принадлежащим к самой привилегированной верхушке общества, обладающим дипломами, полученными во Франции, Англии, Египте? Они чуяли для себя опасность, как и любой состоятельный буржуа в Асибии — как бы не потерять хорошие доходы. Недаром никакими посулами не затащишь их в провинцию, где во врачах особенно нуждаются: невыгодно, разве заработаешь на неимущих? А Медейрос и пятеро других выпускников советских медицинских вузов, вернувшись на родину, тут же включились в осуществление программы нового правительства по здравоохранению. Медейроса направили в военный госпиталь, и сейчас во всей армии этой страны он единственный рентгенолог, да еще обслуживает портовую больницу, госпиталь в Алунде и по деревням ездит с передвижной рентгеновской установкой. А в последние месяцы напряженной ситуации в стране, когда врачи либо бастуют, либо стремятся увильнуть от выполнения правительственных распоряжений, Медейросу приходится вертеться волчком.
— Мы его почти не видим, — рассказывала Соня, отпивая маленькими глотками чай. — Мотается как очумелый. Иногда ночью спит по два-три часа, стонет во сне. Даже страшно. Господи! И когда все это кончится? И чем? — Она в упор взглянула на Антонова. — Вы, Андрей Владимирович, конечно, больше знаете, чем мой. Обстановка серьезная, верно ведь? А?
— Серьезная!
Она грустно покачала головой.
— Кругом болтают о государственном перевороте. Вот-вот будет. Правый, конечно. Тогда-то моего и возьмут за шкирку, как пособника «красных». Его ведь здесь «красным» некоторые зовут.
— Будем надеяться, что ничего у них не получится.
— Вот и мой говорит: не поддадимся! А сам поддается, да еще как — одна кожа да кости. Только что этой распроклятой малярией переболел… А вы к нему по делу?
Антонов рассказал о недавнем происшествии на шоссе, о бедственном положении Тавладской.
— Бедняга! — искренне вырвалось у Сони. Помолчав, вздохнула. — Господи, где только наших русских баб не встретишь!
Подлила чаю в чашку Антонова и уверенно заключила:
— Поможет! Как тут не помочь? Своя же…
— Не совсем… — попробовал поправить хозяйку Антонов, но Соня в упор взглянула ему в лицо строгими немигающими глазами и упрямо повторила:
— Своя!
Будто решающую точку ставила в бесполезном споре, в котором мнение у нее неколебимое. И за этой точкой была вся теперешняя Сонина жизнь — думы, сомнения, надежды… На какой-то миг в ее лице проступило отчуждение.
— Как у вас дела в культурном центре? — спросил Антонов, желая перевести разговор на другую тему. — Уже начали подготовку? Успеете к сроку?
Но, судя по всему, и эта тема не вызывала у Сони радости.
— Да так… — неопределенно ответила она, скосив глаза в сторону. — Время еще есть. Успеем, конечно, если обстоятельства в стране позволят. И другие тоже…
— А как с Голопятовой?
Соня беспомощно развела руками:
— Да никак! Терпим друг друга. Когда як ней подхожу, лицо ее каменеет. Однако язык прикусила. Но дура всегда останется дурой — это уж от рождения.
Антонов подумал: дело тут не в глупости одной Голопятовой. Все сложнее…
На улице грохотнул мотор машины и тут же затих, через щелки ставней в комнату вполз едкий запах бензинового перегара.
— Папа приехал! — Из соседней комнаты выскочили мальчишки и вприпрыжку бросились к дверям.
После слепящего света улицы в полутьме комнаты Исифу сощурился, пытаясь разглядеть, что за человек у него в доме.
— Папа! Папа! У нас гость! — кричали мальчишки.
— Гость в дом — бог в дом! — сказал по-русски почти без акцента Медейрос, шагнул с протянутой рукой к поднявшемуся из кресла Антонову. — Привет сердечный! Здоровеньки булы!
Исифу в самом деле заметно сдал. Под глазами не по возрасту обозначились вялые складки кожи, белки глаз стали желтыми — то ли от хинина, то ли от хронического недосыпания. И пожатие его руки показалось вялым — обычно жал так, будто хотел убедить, что вы имеете дело с крепким, знающим себе цену и надежным человеком. И все же Исифу по-прежнему был хорош собой — высок, широкоплеч, лобаст, с открытым, спокойным, внушающим доверие лицом.
— Чаю хочешь, Ося? — спросила Соня.
Садясь в кресло, Исифу устало отозвался:
— Конечно, хочу, солнышко! Какой тут разговор! Только сперва принеси мне простой воды.
Соня ушла на кухню и вернулась оттуда с пузатым колебасом и глиняной кружкой, налила ее до краев. В воде плавали травинки сипа[6].
— Пей, горемыка!
С облегчением откинувшись в кресле, Медейрос сделал глубокий вдох, словно набирался силы в добром покое своего дома и своей семьи.
— Что творится-то! — причмокнул губами. — Бензина снова в колонках нет. На чем ездить? А у меня больные…
— Дам я вам бензин, — предложил Антонов. — У меня в канистре литров двадцать.
Медейрос качнул головой, отвергая предложение:
— Не в том дело, бензин завтра достану. На базе нашего штаба дадут. Не в том дело…
