Сестры Монк действительно отличались от прочих женщин. И пускай Габриель видел их почти каждый день, иногда в самых приземленных ситуациях — например, во время стирки или рано по утрам, в халатах, с растрепанными волосами и бледными губами, — тем не менее они оставались для него экзотическими созданиями, полными загадок. Безусловные представительницы своего времени, сестры, однако, во многом были старомодны, и эта приверженность к старине сквозила в повседневных мелочах.
— Ты до сих пор этим пользуешься? — как-то спросил Габриель у Минналуш, показывая на счеты с костяшками из слоновой кости.
— Конечно, — ответила она, удивленная вопросом. Увлечение сестер Монк алхимией также слегка отдавало колдовством, старыми пыльными фолиантами и безумными пророчествами.
Габриель забросил работу. Раньше он всегда поровну делил свою энергию между трудом и развлечениями, хотя грань между этими понятиями была зыбкой. Теперь он каждый день сопровождал Минналуш и Морриган Монк в их поездках по городу. Обе дамы неизменно производили фурор, где бы ни появлялись. Габриелю льстило внимание окружающих, когда он входил в помещение под руку с двумя ослепительными красавицами. Он испытывал гордость и даже некоторый собственнический инстинкт. Эти леди пришли со мной, думал он, ловя восхищенные взгляды, я — их кавалер.
Однако позже, воскрешая в памяти события этих двух месяцев, Габриель прежде всего вспоминал не парадные светские рауты, элитные спортивные матчи или дорогие рестораны, а тихие вечера в особняке Монк. Напоенные очарованием сумерки в саду, когда огненные цветки горбатого дерева постепенно растворялись во тьме, когда он вдыхал аромат жасмина, чьи пышные ветви своей тяжестью грозили раздавить подпорки… Габриель вспоминал, как сидел в кресле с потрескавшейся кожаной обивкой и потягивал из бокала домашнее вино. Напротив него Морриган, свернувшись калачиком в другом кресле, увлеченно читала книгу; Минналуш восседала на высоком табурете за рабочим столом и, вооружившись миниатюрным резцом, усердно приводила в порядок очередную маску.
Из проигрывателя современного музыкального центра «Накамичи» все время неслась какая-нибудь красивая музыка. Сестры обладали обширной фонотекой, но больше всего любили Первый струнный квартет Чайковского, особенно его вторую часть — Andante cantabile. Воспоминания о долгих теплых днях в доме у сестер неизменно связывалось у Габриеля со щемящим пением скрипки. Этот лейтмотив золотой нитью протянулся через все лето.
И все же Габриель вел образ жизни шизофреника.
Внешне Габриель не проявлял беспокойства, смеялся вместе с сестрами, флиртовал, ласково поддразнивал, но на речном дне этой задушевной дружбы камнем лежало осознание того, что одна из них — убийца.
Иногда Габриель забывал об этом или просто заставлял себя забыть. Одна из сестер каждую ночь приходила в его сны.
Минналуш или Морриган — он не знал. Как ни странно, это объяснялось простым нежеланием убедиться в виновности той или другой.
Он считал, что по мере сближения с сестрами неизбежно раскроет все секреты, но день проходил за днем, а имя хозяйки дневника по-прежнему оставалось мучительно-сладкой тайной.
Несмотря на всю свою теплоту и безграничное обаяние, Минналуш никогда не раскрывалась полностью. Ее характер вызывал у Габриеля ассоциации с прозрачной дымкой, стелющейся над водой, влажным туманом и тайными, скрытыми от посторонних глаз местами. Минналуш находилась в расцвете зрелой красоты. Длинные, золотисто-рыжие волосы, обрамляющие высокие скулы, полная грудь, округлые бедра и чувственный цыганский рот отвечали всем критериям истинной женственности.
Индивидуальность Морриган легче поддавалась описанию. Все в ней было четким и ясным: черты лица столь же совершенны, как профиль на греческой вазе, черные волосы — черны до полуночной синевы, белки глаз почти неестественно белоснежны. В каждом движении Морриган сквозила кошачья грация. Глядя на нее, думалось, что эта женщина без колебаний берет все, что пожелает от жизни и любви.
В присутствии Минналуш ощущалась медленная пульсация сексуальной энергии. Габриель припомнил одну из записей в дневнике: «Я испытываю потребность отдаваться любви полностью, всем телом, всей собой». Ну конечно, эти строки могла написать только Минналуш. «Любовь — это экстремальный спорт. Она развивает мускулы разума так же интенсивно, как подъем в гору тренирует сердечную мышцу. Любовь и спорт одинаково рискованны». Разве это не слова Морриган?
