Липкая плёнка покрывала не только океан её сознания, а её всю, всё тело, волосы, даже, похоже, проникла в кровь и теперь отравляла её. Шатаясь, Гермиона встала и заставила себя дотащиться до ванной комнаты. Бортик душевой кабины оказался очень высоким, переступить его было не проще, чем забраться на вершину горы. Сделав это, Гермиона поняла, что забыла раздеться и снова разрыдалась от обиды, прислонившись к прохладной стенке, но стягивать одежду уже не было сил. О магии даже думать было страшно.
На то, чтобы включить воду и не обжечься, ушла вечность, но всё-таки тёплые струи потекли, застучали по спине и плечам, промочили мантию и волосы, однако не причинили никакого вреда грязной пленке на теле и на душе. Гермиона села на пол кабинки, уткнулась лицом в колени и замерла, где-то в глубине души желая, чтобы вода растворила её и унесла прочь её мельчайшие частицы, развеяла её разум, уничтожила, тем самым очистив.
Было темно, но спокойно и безопасно.
Сознания не было, только ощущение бытия, не гнетущее и не радостное. Бытие находилось в темноте и покое, а покой означал отсутствие беспокойства. Пока не было беспокойства, не было и тревог. Тревоги не существовали в действительности и оставались неким концептом, означающим, что покой не вечен и может быть нарушен. Он мог быть нарушен, если бы закончилась темнота. Но темнота выступала абсолютом, во всяком случае, на первый взгляд. При более внимательном рассмотрении вопроса, однако, абсолютность темноты должна была бы вызвать сомнение. Если бы темнота была вечна и незыблема, то самого понятия темноты нельзя было бы вывести, поскольку темнота есть отсутствие света. Если же темнота — отсутствие света, соответственно, возможно и его присутствие. И если возникнет свет, то не будет темноты, следовательно, темнота тоже может быть нарушена.
В темноте мелькнул узкий луч света. Потом ещё один и ещё, всё более яркие и слепящие. Гермиона заморгала и приоткрыла чугунные веки, однако увидела только высокий белый потолок с лепниной в углу. От белого стало больно глазам, поэтому она осторожно закрыла их и попыталась вспомнить, что произошло и где она — в её доме лепнины никогда не было.
Обращение к памяти ударило больнее резкого света, Гермиона застонала, вернее, застонала бы, если бы её слушалось горло — а так, издала невнятный булькающий звук. Намеки Малфоя, ужин в ресторане, приворот, так бездарно не замеченный ею, якобы умнейшей ведьмой своего поколения, и всё, что последовало за принятием зелья — события ночи (этой? прошлой? Гермиона не знала, какой сейчас день и час) ожили перед её глазами с мучительной натуралистичностью. Следом за Малфоем — растерянный и сам не знающий, зачем пришёл, Гарри, ванная, душ, а потом темнота.
Вслед за памятью вернулись ощущения — не смея шевельнуться, Гермиона попыталась почувствовать своё тело и поняла, что лежит на чем-то мягком, видимо, в кровати, под одеялом. Кто переложил её и как это сделал, она не помнила, но почти с ужасом подумала о том, что знает, кто это мог быть. Пожалуй, только одному человеку хватило бы бесцеремонности и, вместе с тем, наблюдательности, чтобы это сделать.
Всё ещё не открывая глаз, она почти беззвучно просипела:
— Майкр… — на полное имя её не хватило, она закашлялась и едва снова не потеряла сознание.
На лоб легла крепкая ладонь. Тёплая. Сверху раздалось:
— Не совсем. Всего-навсего я.
По щекам Гермионы без причины потекли слёзы, которые она не могла и не хотела унимать. Гарри осторожно начал их стирать, а потом сказал:
— Не пытайся разговаривать или двигаться. Зелья действуют, но им нужно время.
Несмотря на это указание, Гермиона всё-таки попыталась спросить: «Что со мной было?». Вышло только:
— Чт…
— Как минимум, непроникающая открытая черепно-мозговая травма и сотрясение мозга.
Она не помнила, когда могла получить травму, но, к счастью, Гарри не стал держать ее в неведении и пояснил:
— Когда я вернулся с «Умиротворяющим бальзамом», ты лежала в луже крови в душе. Не найдя тебя в комнате, я подумал, что ты ушла спать, но услышал звук льющейся воды и… В общем, хорошо, что я вернулся. А сейчас тебе нужно ещё поспать — «Костерост» закончил работу, но…
Что именно «но» Гермиона уже не узнала, потому что действительно провалилась в сон, мутный, бессмысленный и страшный. За ней гнались чудовища, а она была слишком слаба, чтобы прогнать их. Их зубы впивались в её плоть, рвали из неё куски и хохотали жуткими голосами, похожими на голос Брука. Она как будто снова очутилась в его жутком сознании, похожем на седьмой круг Дантова Ада, только деревья не стонали и не плакали, а бросались на неё, кололи, мучили, и каждый норовил отхватить себе как можно больше её плоти.
