— Я не знаю толком, в чём дело, но со мной связался твой… Холмс и потребовал немедленно тебя найти, не сказал ни слова. Я уже думал аппарировать в Дувр или в Министерство, но… Хорошо, что ты дома.
Она все-таки истерически всхлипнула, и Гарри быстро спросил:
— Так что случилось? — Гермиона понадеялась, что он не заметит, насколько она не в себе.
«Вдох-выдох, Грейнджер, — велела она, понимая, что рыдания начинают её душить, — Вдох-выдох!».
— Эй, ну… — надежда умерла, не успев возникнуть, потому что рука Гарри легла ей на лоб, охлаждая горящую кожу, потом он уверенно взял её руку, считая пульс, и мягко сказал: — Всё хорошо, всё…
На этом его непонимающем, но заботливом «хорошо» выдержка Гермионы дала трещину, самоконтроль улетел в тартарары, и она разрыдалась, истерично всхлипывая, размазывая по лицу слёзы и сопли, отбиваясь от пытавшегося её успокоить Гарри.
— Не хорошо, Гарри, — с трудом сказала она, но подавилась слезами и закашлялась почти до рвоты, — совсем не хорошо.
Придя в себя в гостиной Малфоев, она была спокойна, действовала и говорила, как заведённая, и уверенно начала считывать разум хорька. Потом пикировка с Нарциссой — и у неё даже голос не срывался от ужаса и отвращения.
Зато теперь от этого неестественного спокойствия не осталось и следа. Она вцепилась пальцами в руку Гарри, краем сознания отмечая, что стискивает слишком сильно, наверняка причиняя боль.
Когда слёзы закончились и перешли в сухой надсадный кашель, Гарри сунул ей под нос стакан воды — холодной и горьковатой, и, осторожно погладив по голове, сказал:
— У тебя истерика. Ну-ка, тихо… Попей, а потом всё расскажешь…
Гермиона не хотела рассказывать. Ей казалось, что никакие силы в мире не заставят её признаться в том, какой она была непроходимой дурой, раз позволила Малфою себя обмануть, и тем более, в том, что именно он с ней сделал. «Едва не сделал», — тут же одёрнула она себя.
Но, при этом, где-то в сердце горело злое, бешеное, безумное: рассказать Гарри, рассказать Джинни, рассказать… да, рассказать Холмсу, ничего не преувеличивая и не преуменьшая, так, как все было на самом деле, а потом посмотреть, что будет. Если бы ей было восемнадцать, и она не растеряла бы еще юношеского максимализма, то представила бы, как все, кому она немного важна, уничтожают Малфоев. Пожалуй, её лучшие друзья Гарри и Рон так и сделали бы, только их, к сожалению, давно не было рядом. Тот Гарри, который гладил её по голове и пытался говорить утешающую дребедень, не был на такое способен.
— Нечего рассказывать, — отрезала она, сама понимая, что говорит с трудом и что горло сорвано.
— Мне так не кажется, — мягко сказал Гарри. — И Холмс — не тот человек, чтобы…
— Гарри, — Гермиона вырвала свою ладонь, которую он начал ободряюще пожимать, из его рук, — Майкрофт Холмс не моя нянька, а мои дела и проблемы его не касаются.
Пожалуй, это было слишком грубо, но ей нестерпимо хотелось, чтобы Гарри ушел, унес с собой свои утешения и оставил ее наедине с собой.
— Мне так не показалось, — Гарри качнул головой.
— Что? — она как будто не расслышала его слов.
— Мне так не показалось, — Гарри поднялся на ноги и расположился в кресле, привычно начиная ерошить и без того лохматую голову. — Я, конечно, был сильно пьян, но кое-что все-таки помню. Он ведь пришёл сразу и…
Та ночь, пьяный Гарри и приводящий его в порядок Майкрофт были невероятно далёкими. Гермиона потёрла переносицу — в носу мерзко хлюпало — и прервала его:
— Это была случайность!
— Дважды, — напомнил Гарри. — Он уже дважды просил меня присмотреть за тобой, и, кажется, в прошлый раз не ошибся.
Она ответила тихо, но зло:
— Майкрофт не имеет права лезть в мою жизнь. Так же, как и ты.
Гарри замолчал. Он ещё долго колебался — то порывался встать, то опять усаживался в кресло, дёргал себя за волосы, пытался заговорить, но не закончил ни одного слова.
За окном уже светало, когда он пробормотал, что ему нужно в госпиталь, и аппарировал прочь. Гермиона осталась одна, но долгожданное одиночество не обрадовало её, а напугало. Она обхватила себя руками за плечи, как будто это кто-то другой, надёжный и сильный, её обнимает, и сама не сразу заметила, как начала раскачиваться из стороны в сторону.
В голове плескался пустой безжизненный океан. Он не был прозрачным и чистым, как обычный окклюментный щит, его затянуло грязной липкой плёнкой, даже не радужной нефтяной, а серой, пыльной, глухой.
Казалось бы, слезы уже закончились пару часов назад, но нет — потекли снова, а вместе с ними к горлу подступила тошнота. Мгновение Гермиона ещё боролась с ней, а потом вскочила и едва успела добежать до туалета и склониться над унитазом — её начало рвать остатками того забытого шикарного ужина и ядовито-жёлтой желчью.
Сил не осталось, и она упала на колени на кафельный пол, больно стукнулась, вскрикнула и то ли застонала, то ли захныкала. Мерлин, это было жалко. Она чувствовала себя жалкой и… грязной.
