— Дипломатическая миссия? — спросила она почти без вопросительной интонации, показывая, что ни в коем случае не настаивает на подробностях.
— В некотором роде. Вам вряд ли что-то скажет название «Лиссабонский договор»…
Гермионе оно не говорило ни о чём, но она подозревала, что на политической арене маггловского мира игры ещё сложнее, чем в волшебном сообществе. Правда…
— Я думала, что вы в основном занимаетесь вопросами внутренней политики.
Майкрофт улыбнулся змеиной тонкой улыбкой:
— Считайте эту поездку… фрилансом, — и снова стал серьёзным, как будто снял улыбающуюся маску.
— Надеюсь, что в ваше отсутствие здесь не возникнет чрезвычайных ситуаций, — она едва ли могла бы другими словами заверить его, что будет избегать проблем.
— Мистер Малфой продолжит игру, — Майкрофт замолчал и нажал на кнопку звонка. Официант мгновенно убрал грязные тарелки, подал чай и десерт, после чего удалился.
Гермиона думала о его словах. Она и сама знала, что хорёк должен был продолжить действовать, осуществить свою угрозу или продолжить шантаж другим путём. Она не нашла о Шерринфорде ни слова в библиотеке Отдела тайн, но тоже не остановится на этом.
Она уточнила, пока Майкрофт разливал чай:
— Вы знаете, каким будет его следующий ход?
Почему-то ей показалось, что Майкрофт не хочет отвечать, но он сказал:
— Он привлечёт прессу, — и добавил: — Простите…
Гермиона постыдно зажмурилась, в горле что-то сжалось. Возможно, Малфой не станет разбрасываться компроматом так просто, сначала выдвинет ей какое-нибудь требование, поставит условие, расскажет о колдографиях…
На самом деле, она ещё не настолько забыла правила игры в политику, чтобы не понимать: повторяться Малфой не станет. Шантаж с его стороны уже был, теперь время действовать.
Захотелось очень по-детски заканючить: «Не надо!». Может, Майкрофт ошибается? Гермиона в это не верила, даже страстно того желая. Она открыла глаза и произнесла значительно бодрее, чем ожидала от себя:
— Меня это не затронет.
— Разумеется, затронет, — они снова встретились взглядами, Майкрофт чуть подался вперёд, и Гермиона без труда прочитала в его глазах сожаление. О чём? Может быть, о том, что он ничего не может сделать, или о том, что не будет в Британии в тот момент, когда в свет выйдет тот самый номер.
— Я — преступница по законам нашего мира, меня судили собранием самых влиятельных волшебников, — произнесла она медленно, — меня не затронет грязная статейка.
— У грязных статеек, — он даже не моргал, — есть свойство порождать сплетни, в которые люди любят верить.
— Я знаю, — она и правда знала. Сколько о ней писали? Гной бубонтюбера, присланный ей на четвёртом курсе злобной читательницей «Ведьмополитена» она помнила до сих пор. И если Майкрофт думает, что она сойдёт с ума, увидев себя и Малфоя на первой полосе какого-нибудь крупного издания, то он ошибается.
Десерт был, разумеется, приторно-сладким. То есть, конечно, он был самым несладким из всего, представленного в меню, но все равно лип на зубах и на языке. Гермиона запила его чаем и произнесла негромко:
— Спасибо за гостеприимство вчера. Вам… — она хотела бы спросить, удалось ли ему поспать, но понимала, что не произнесет этого даже под угрозой «Авады», поэтому замолчала.
— В случае необходимости, спальня по-прежнему в вашем распоряжении, — проговорил он спокойно, не отводя взгляда и без магии проникая в ее сознание.
«Номинация, Грейнджер», — напомнила она себе, и вдруг нашла ее, нашла подходящий оборот, достаточно мягкий, чтобы выдержать его, и достаточно честный, чтобы принять: «Если бы Майкрофт вчера ночью вошёл в спальню, ко мне, я не была бы против».
Ей показалось, или в его взгляде мелькнуло что-то? Она была уверена, что он не слышит ее мыслей, но он читал ее просто по лицу, по жестам, по тысячам невидимых ей признаков и деталей.
— Уже поздно, — сказал он, и Гермиона первой встала из-за стола. Майкрофт тут же поднялся, обошел стол — и вдруг оказалось, что вместо обычных восьми-десяти футов их с Майкрофтом сейчас разделяет не более трёх.
Она была вынуждена запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Нужно было сказать что-то, что завершило бы этот странный вечер, но все, что ей пришло на ум, это:
— Удачной поездки.
Майкрофт улыбнулся почти живой улыбкой, и Гермиона, затаив дыхание, протянула ему руку. Он аккуратно сжал её ладонь всего лишь прохладными, а не ледяными, как всегда, пальцами. Сердце забилось бешено, нервно. У Майкрофта потемнели глаза. Рукопожатие распалось.
— Благодарю. Доброй ночи, Гермиона.
Она аппарировала, и только опыт помог ей избежать расщепа: вместо собственной гостиной перед ее внутренним взором стояло лицо Майкрофта Холмса.
