– У меня уже и так голова раскалывается от свиста этого проклятущщего почтальёна, – громко пригрозила мисс Энни. – Я щас буквально через минуту полицаям позвоню.
– Игнациус! – взмолилась миссис Райлли, но было уже слишком поздно. Из-за угла выплыло такси. Игнациус махнул ему как раз в тот момент, когда мать, позабыв про стыд и позор изодранной ночнушки, выскочила на обочину. Игнациус захлопнул заднюю дверцу, едва не прищемив материнскую свекольную прическу, и рявкнул таксисту адрес. Приказывая водителю трогаться с места немедленно, он тыкал в руки матери абордажной саблей. Такси рвануло, из-под колес полетел мелкий гравий, больно жаля ноги миссис Райлли сквозь лохмотья сорочки из искусственного шелка. Еще какое-то мгновение мать провожала взглядом красные габаритные фонари удалявшейся машины, а потом бросилась назад в дом звонить Санте.
– На маскарад собрался, приятель? – спросил таксист, когда они свернули на проспект Святого Карла.
– Смотрите, куда едете, и отвечайте, только если к вам обращаются, – громыхнул Игнациус.
За всю поездку водитель не произнес больше ни слова, зато Игнациус на заднем сиденье громко репетировал свою речь, стуча о спинку переднего сиденья абордажной саблей, чтобы подчеркнуть значимость ключевых моментов.
На улице Святого Петра он вышел и первым делом услыхал шум: невнятное, однако, исступленное пение и хохот доносились из трехэтажного оштукатуренного особняка. Какой-то зажиточный француз построил его в конце 1700-х годов, чтобы разместить в нем все свое хозяйство: жену, детей и старых дев-
Игнациус остановился перед особняком и обозрел его с крайней неприязнью. Его изжелта-небесный взор осудил блистательность экстерьера. Нос взбунтовался против весьма ощутимого запаха свежей эмали. Уши съежились от этого бедлама – пения, гогота и хихиканья, имевшего место за сдвинутыми ставнями из лакированной кожи.
Брюзгливо прочистив горло, он осмотрел три дверных звонка из желтой меди и три маленькие белые карточки сверху:
Он ткнул пальцем в нижний и стал ждать. Неистовство за ставнями умерилось лишь ненамного. Где-то открылась дверь, и по дорожке к воротам подошел Дориан Грин.
– Ох, дорогуша ж вы мой, – произнес он, когда разглядел, кто стоит на тротуаре. – Ну куда же вы запропастились? Боюсь, наш первый митинг немного выходит из-под контроля. Я безуспешно попробовал разок-другой призвать сборище к порядку, но чувства, по всей видимости, чересчур воспламенились.
– Я надеюсь, вы не совершили ничего, чтобы остудить их моральный пыл, – сурово проговорил Игнациус, нетерпеливо постукивая абордажной саблей по чугунным воротам. Несколько сердито он подметил, что Дориан идет к нему как-то нестойко; не этого он ожидал.
– О, какая тусовка! – воскликнул Дориан, отворяя ворота. – Все просто отвязываются как могут.
Он резво и несогласованно изобразил пантомимой происходящее.
– О, мой бог! – произнес Игнациус. – Прекратите эту отвратительную непристойность.
– Несколько человек совершенно погубят себя после этого вечера. Наутро случится массовый исход в Мехико. Но Мехико ведь – такой дикий город.
– Я весьма надеюсь, что никто не попытался навязать сборищу никаких милитаристских резолюций.
– Ой, мамочки же ж, нет.
– Это успокоительно слышать. Одному господу известно, с какой оппозицией нам придется столкнуться уже в самом начале. У нас может оказаться «пятая колонна». Вероятно, что-то просочилось в военно-промышленный комплекс нации и, собственно говоря, всего мира.
– Ну пойдемте же, Цыганская Царица, заходите.
Шагая по дорожке, Игнациус сказал:
– Особняк отвратно вычурен. – Он взглянул на пастельные светильники, таившиеся за пальмами вдоль стен. – Кто несет ответственность за этот архитектурный аборт?
– Я, разумеется, Мадьярская Дева. Я – владелец здания.
– Мне следовало догадаться. Могу я осведомиться, откуда поступают деньги на содержание этой вашей декадентской причуды?
