— Я хочу той пасхальной ветчины! — прорычала мисс Трикси. — Где моя индюшка на День Благодарения? Я бросила чудесную должность кассирши в синематографе, чтобы прийти работать в эту компанию. Теперь я, наверное, так и помру в этой конторе. Должна сказать: к работникам тут относятся подло. Я ухожу на пенсию
— Почему бы вам не сходить вымыть руки? — предложил ей мистер Гонзалес.
— Это хорошая мысль, Гомес, — согласилась мисс Трикси и галсами пошаркала в дамскую уборную.
Игнациус чувствовал себя обманутым. Он надеялся на сцену. Когда управляющий конторой начал переписывать ведомость, он вновь обратился к кресту. Однако, сначала следовало поднять на ноги мисс Трикси, уже вернувшуюся из уборной: теперь она стояла на коленях непосредственно под распятием и молилась — как раз там, где Игнациус красил крест. Мисс Трикси висела у него над душой все время, отходя лишь для того, чтобы заклеить мистеру Гонзалесу конверты, несколько раз в уборную, да вздремнуть. Единственный шум в конторе издавал своей пишущей машинкой и арифмометром управляющий — и то, и другое Игнациус находил слегка отвлекающим. К половине второго крест был почти завершен. Недоставало только букв из золотой фольги, гласивших БОГ И КОММЕРЦИЯ, которые Игнациус собирался приклеить к нижней части распятия. Когда девиз утвердился на месте, Игнациус отошел на шаг и сообщил мисс Трикси:
— Дело сделано.
— Ох, Глория, как красиво, — искренне ответила мисс Трикси. — Вы посмотрите, Гомес.
— Какая красота, — сказал мистер Гонзалес, изучая распятие усталыми глазами.
— Теперь — к систематизации, — деловито произнес Игнациус, — а потом — на фабрику. Я не могу терпеть социальной несправедливости.
— Да, вам следует сходить на фабрику, пока у вас еще функционирует клапан, — подтвердил управляющий.
Игнациус зашел за стенку конторских шкафчиков, взял в руки скопившуюся стопку еще не разложенного по папкам материала и швырнул ее в мусорную корзину. Заметив, что управляющий сидит за своим столом, прикрыв глаза ладонью, Игнациус вытащил первый ящик с папками и, перевернув его, вывалил все его алфавитное содержимое туда же.
А после этого затопотал к фабричной двери, прогрохотав мимо мисс Трикси, снова молившейся на коленях перед распятием.
Патрульный Манкузо в попытках задержать кого-нибудь — хоть кого-нибудь для сержанта — пробовал левачить. Высадив тетушку возле дома после кегельбана, он решил самостоятельно зайти в бар и посмотреть, не перепадет ли ему чего-нибудь. Перепали же ему лишь три жуткого вида девахи, которые его же и побили. Он поправлял повязку на голове, входя в участок, куда его вызвал сержант.
— Что с тобой стряслось, Манкузо? — заорал сержант при виде повязки.
— Упал.
— Очень на тебя похоже. Если бы ты хоть что-то соображал в своей работе, ты бы сидел в барах и подавал нам информацию о таких субчиках, как те три девки, которых мы привезли сюда вчера вечером.
— Есть, сэр.
— Я не знаю, какая шлюха навела тебя на эту «Ночь Утех», но наши парни проводят там почти каждую ночь, и ничего им еще не попалось…
— Ну, я думал…
— Заткнись. Ты дал нам липовую наводку. А ты знаешь, что мы делаем с людьми, дающими нам липовую наводку?
— Нет.
— Мы отправляем их в комнату отдыха автобусной станции.
— Есть, сэр.
— Будешь дежурить там в кабинках по восемь часов в день, пока не приведешь нам кого-нибудь.
— Ладно.
— Не отвечай «ладно». Отвечай «есть, сэр». А теперь убирайся и загляни по дороге в свой шкафчик. Ты сегодня фермер.
Игнациус раскрыл «Дневник рабочего парнишки» на первой чистой странице «Синего Коня» и с нажимом выдвинул стержень. Кончик шариковой ручки «Штанов Леви» дал осечку при первом щелчке и скользнул обратно в пластиковый корпус. Игнациус пощелкал энергичнее, но кончик непослушно прятался. Яростно треснув ручкой по краю стола, Игнациус схватил с пола один из карандашей «Венера-Медалистка». Потыкал грифелем воск в ушах и начал соредотачиваться, прислушиваясь к тому, как мать собирается на весь вечер в кегельбан. Из ванной доносились дроби шагов, что, насколько он знал, означало одно: мать пытается завершить несколько фаз своего туалета одновременно. Затем раздались звуки, к которым за много лет он уже привык, — они сопровождали всякий выход матери из дома: щетка для волос плюхнулась в раковину, о пол ударилась пудреница, неожиданный вскрик смятения и хаоса.
— Ай! — в какой-то момент раздался материнский вопль.
Игнациус расценивал приглушенный одинокий шум в ванной как источник раздражения: хоть бы она закончила побыстрее. Наконец, щелкнул выключатель. Она постучалась к нему.
— Игнациус, лапуся, я ухожу.
— Хорошо, — ледяным тоном ответствовал сын.
— Открой дверь, малыш, выйди чмокни меня на прощанье.
— Мамаша, я в данный момент довольно-таки занят.
— Ну не будь же ж таким, Игнациус. Открывай.
— Бегите к своим приятелям, я вас умоляю.
— Ой, Игнациус.
— Вот нужно же отвлекать меня на всех уровнях. Я работаю над одной вещью, имеющей чудесные перспективы для кинематографа. В высшей степени прибыльный проект.
Миссис Райлли пнула дверь кегельной туфлей.
