Сговор остолопов полностью

Игнациус свернул за угол и остановил тележку у стены. Открывая по очереди разные крышки, он приготовил «горячую собаку» себе и прожорливо слопал ее. Мать его пребывала всю неделю в буйном настроении: отказывалась покупать ему «Доктора Орешка», ломилась к нему в дверь, когда он пытался писать, грозилась продать дом и переехать в богадельню. Она описывала Игнациусу мужество патрульного Манкузо, который наперекор всему сражался за то, чтобы сохранить себе работу, стремился работать, который выжимал все возможное из своих мучений и ссылки в уборную автостанции. Ситуация с патрульным Манкузо напоминала Игнациусу положение, в котором оказался Боэций, брошенный в тюрьму императором, а потом — казненный. Чтобы умиротворить мамашу и улучшить климат дома, он дал ей «Утешение философией», английский перевод работы, написанной Боэцием в несправедливом заточении, и велел вручить ее патрульному Манкузо, чтобы тот мог читать ее запечатанным в кабинке.

— Книга учит нас принимать то, что мы не в силах изменить. В ней описывается планида справедливого человека в несправедливом обществе. Это — самая основа средневековой мысли. Вне всякого сомнения, она поможет вашему патрульному в его мгновения кризиса, — благосклонно вымолвил Игнациус.

— О как? — спросила миссис Райлли. — Ай, как это мило, Игнациус. Бедненький Анджело так ей обрадывается.

По крайней мере, примерно на один день подарок патрульному Манкузо привнес мир в жизнь на Константинопольской улице.

Покончив с первой «горячей собакой», Игнациус приготовил и потребил еще одну, мысленно созерцая иные милости, могущие отложить необходимость снова идти на работу. Четверть часа спустя, заметив, что запас сосисок в маленьком колодце заметно уменьшился, он решился на сиюминутное воздержание. Медленно он толкнул тележку по улице, выкрикивая снова:

— «Горячие собаки»!

Джордж, ошивавшийся по Каронделет с охапками пачек, обернутых коричневой бумагой, расслышал призыв и подвалил к гаргантюанскому киоскеру.

— Эй, постой-ка. Дай мне вот такую.

Игнациус сурово взглянул на мальчишку, разместившего себя прямо на пути у сосиски. Клапан его запротестовал против прыщей, против недовольной физиономии, казалось, подвешенной на длинных, хорошо смазанных волосах, против сигаретки за ухом, аквамариновой куртки, изысканных сапог, узеньких штанов, промежность которых оскорбительно выпирала в нарушение всяческой теологии и геометрии.

— Прошу прощения, — фыркнул Игнациус, — но у меня осталось лишь несколько франкфуртеров, и я должен их сберечь. Пожалуйста, уйдите с моей дороги.

— Беречь их? Для кого это?

— Не ваше дело, юный лишенец. Вы почему это не в школе? Будьте добры — прекратите досаждать мне. И в любом случае, мелочи у меня нет.

— У меня четвертак завалялся, — растянулись в ухмылке тонкие бледные губы.

— Я не могу продать вам сосиску, сэр. Вам это ясно?

— Да что с тобой такое, дружище?

— Что со мной такое? Что такое с вами? Вы что — настошлько противоестественны, что желаете «горячую собаку» в такую рань? Да мне совесть не позволить вам ее продать. Только взгляните на свой отвратительный цвет лица. Вы — растущий организм, чья система требует насыщения овощами и апельсиновым соком, полезным пшеничным хлебом, шпинатом и тому подобным. Я, к примеру, не стану соучаствовать в развращении малолетнего.

— Чо ты мелешь? Продай мне одну «горячую собаку». Я жрать хочу. Я еще не обедал.

— Нет! — завопил Игнациус так неистово, что прохожие замедлили шаг. — А теперь сокройтесь от меня, пока я не переехал вас этим транспортным средством.

Джордж потянул на себя крышку отсека с булочками и сказал:

— Эй, а у тебя их тут целая куча. Сделай мне сосиску.

— На помощь! — заорал Игнациус, неожиданно вспомнив предостережения старика насчет грабителей. — Тут крадут мои булочки! Полиция!

Он сдал тележкой назад и протаранил ею промежность Джорджа.

— А-ай! Смотри, куда едешь, псих!

— Помогите! Грабят!

— Заткнись ты, Христа ради, — произнес Джордж и захлопнул крышку. — Тебя запереть надо, придурок, соображаешь?

— Что? — возопил Игнациус. — Это еще что за дерзость?

— Здоровый чокнутый придурок, — прорычал Джордж еще громче и попятился, пригнувшись, а подковки на его каблуках царапали тротуар. — Больно надо жрать то, что ты лапал своими придурочными граблями.

— Как смеете вы непристойно орать на меня? Схватите кто-нибудь этого мальчишку, — безудержно закричал Игнациус, а Джордж тем временем растворился в толпе уличных пешеходов. — Хоть кто-нибудь хоть сколько-нибудь порядочный — хватайте этого малолетнего преступника. Этого мерзостного малолетку. Где его уважение к старшим? Этого беспризорника нужно сечь розгами, пока он не лишится чувств!

Из группы, собравшейся вокруг колесной сосиски, раздался женский голос:

— Нет, ну какой ужас, а? И откуда только этих киоскеров-собачников берут?

— Бичи. Все они бичи, — ответил ей кто-то.

— А все винище проклятое. Я так думаю, у них всех от пьянства крыша протекает. Таких вообще нельзя на улицу выпускать.